жрецы перед солдатами никогда никаких проповедей не произносят. Вообще в ритуал синтоистских и ортодоксально-буддийских священнослужений чтение проповедей не входит совсем; проповеди практикуются только у сектантов: «тэнрикьосцев», «омотокьосцев»[287] и др. Во-вторых, если бы жрецы и говорили проповеди, то их высказывания носили бы более серьезный характер: следует учесть, что в буддийских академиях сейчас проходят университетские курсы всеобщей истории, истории западной философии, сравнительной филологии, а также то, что буддийские жрецы в Японии пользуются последними завоеваниями техники, напр. совершают обряды изгнания злых духов на самолетах (об этих случаях сообщалось во всех японских газетах). Рубинштейновский жрец просто неправдоподобен. Это место автору нужно исправить так: произносит проповедь офицер и говорит, конечно, не о родстве китайцев с американцами, а о божественном происхождении предков нынешних японцев, о заветах богини Аматэрасу[288], о значении трех священных сокровищ и т. д.
Стр. 23: ставлю в известность автора, что «комиссии по борьбе с вредными мыслями» в японских полках нет: такая комиссия существует только при министерстве нар. просвещения, есть еще «идеологическое отделение» при «особом высшем отделе» департамента полиции, охраны при мин-ве внутр. дел.
На этой же стр. солдаты на перекличке вместо «есть» отвечают: «В лучшем мире!» На японском военном языке такого выражения нет. Очевидно, автор взял эту сцену из какого-нибудь токийского ревю, где происходит перекличка 40 герлс!
Автор заставляет своих солдат вести себя в присутствии полковника явно ненормально. Они отвечают ему: «Нижайше (?) чувствую, доно (?!)». Частица доно никогда не употребляется отдельно, а всегда приставляется к названию офицерского чина. Отдельно «доно» так же странно звучит, как, скажем, «родие» от слов «ваше благородие».
На вопрос командира, кто сейчас император, солдат отвечает: «Сеова-тэнно» (!??). При жизни японские императоры именуются всегда киндзьо-тэнно[289], а настоящее имя получают только посмертно. Ответ «Сеова-тэнно» это всё равно что ответить: «У нас царствует покойный император». На вопрос, «кем является император», солдат отвечает: «брат солнца» (!??). Тэнно по-японски значит: «потомок неба». Японский император никогда не именуется «братом солнца», так же как президента Франции никогда не зовут «кузеном луны».
Стр. 39 – автор сообщает: «Особенностью японской казармы является, пожалуй, огромное количество лакированных ящиков, висящих над койками. Фундамент казармы, как в вагоне, – наверху, над изголовьем». Особенностью рубинштейновского романа является, пожалуй, огромное количество веток клюквы, висящих над страницами.
Стр. 48 – автор перечисляет темы политзанятий с солдатами: «боевое назначение души японского унтер-офицера», «о вежливости и об уподоблении денщика цвету вишни». Лакированные небылицы. Не надо приписывать японской военщине несуществующих глупостей. У них достаточно своих, настоящих.
На 62 стр. автор вдохновенно изображает, как в провинциальный офицерский клуб приезжает дочь полковника, как офицеры «выстроились в ряд возле двери» и «отвечали на крепкие, мужские пожатия дочери полковника». Даже Мюнхгаузену не могли бы присниться такие японские полковничьи мисс и такие галантные самураи. Когда роман переведут на японский язык, эта страница доставит японцам несколько веселых минут.
Со страницы 76 начинает фигурировать – до конца романа – сестра полковника мадам Фудзинами (фамилия) Сирико (имя). На первый взгляд всё обстоит благополучно. Ко – обычное окончание женских имен. Но потом выясняется, что такого женского имени в Японии нет и не может быть, ибо сири означает часть тела, которую не совсем принято показывать[290].
Список клюкв, которым украшена «Тропа самураев», может быть продолжен, но это – скучное занятие. Это может быть интересно только для редактора книги Рубинштейна. Ограничусь замечанием о том, что автору нужно воздержаться от филологических экскурсов, не проявлять самурайской храбрости. Якусо[291] – это вовсе не «освященная трава», ботчан[292] – отнюдь не собственное имя: пояснять, что гэта – «деревянные подставки, заменяющие галоши», не рекомендую. Что это за «засахаренные лангусты», которые продаются на 34 стр.? Что это за «бусидо – сборник правил поведения самураев»? Когда и в каком издательстве японского Средневековья он вышел?
3
От книги, посвященной такой ответственной теме, как японская армия, от книги, которую ряд критиков уже рекомендовал в качестве учебного пособия и объявил крупным событием в нашей литературе, мы вправе требовать доброкачественного фактического материала. Рубинштейн опубликовал свой роман не в качестве памфлета, изображающего вымышленную страну, не в качестве фантастической поэмы в прозе, а как произведение, претендующее на правдивое изображение японской армии. Принцип: си нон э верр…[293] здесь недопустим.
Пребывание в испытательной трубе востоковедного ЦАГИ оказывается роковым для романа Рубинштейна. Надо срочно поставить заплаты, вынуть липовые гвозди, которыми скреплен нашумевший роман.
Иначе боюсь, что в ответ на «Тропу самураев» известный уже советскому читателю менестрель японского генштаба Хирата напишет роман, посвященный быту Красной армии, и начнет его так:
Красноармейцы собрались в казарме, где к потолку были прикреплены чемоданы, расписанные мастерами Палеха. Политкомиссар в мантии, на которой были изображены серп и молот, зажег свечи перед портретом Степана Разина. Все стали на колени. Затем комполка представил всем свою дочь Пузетту и прочел доклад о том, что на СССР собираются напасть Венецуэла, Мадагаскар и Швамбрания. После доклада была перекличка. Бойцы лихо отвечали: «Наше вам с кисточкой!» Затем, закусив а ла-фуршет засахаренными миногами, все стали танцевать румбу…
Продавцы кукол[294]
Во время войны японские музы не молчали. Они ревностно пропагандировали лозунги, сочиняемые осведомительным отделом императорской ставки. «Непременно победим», «Сто миллионов – одно сердце» (речь шла о 70 миллионах японцев и 30 миллионах жителей японских владений – корейцах и формозцах), «Освободить народы Великой Восточной Азии от тирании белых», «Увидев врага, непременно убей», «Япония – старший брат всех народов Азии», «Каждый самолет смертников – в цель», «Будем драться хотя бы бамбуковыми пиками». И наконец, когда пришлось в спешном порядке приступить к рытью окопов на берегах метрополии, появился лозунг: Ичиоку гьокусай («Сто миллионов умрут, но не сдадутся»)[295]. В ходе войны лозунги постепенно переходили с мажорного тона на минорный.
Музы замолчали весной прошлого года, когда начались массовые бомбежки пяти крупнейших городов Японии. «Летающие крепости» парализовали не только транспорт, но и литературу. Типографии сгорели, журналы закрылись, а литераторы во главе с маститым Кикучи Кан – корифеем японской литературы – эвакуировались в горные деревушки.
Прошло несколько месяцев с момента капитуляции. Еще не расчищены развалины столицы – семьдесят процентов Токио представляют собой равнину, покрытую черным пеплом, камнями, железным ломом и осколками черепиц, из-под которых просачивается зловоние. Но жизнь уже возобновилась. Набережная около Нихонбаси усеяна удильщиками, перед театрами стоят очереди, в чудом уцелевшем здании парламента в Хибия происходят заседания, а около штаба американских оккупационных войск и их казарм идет бойкая торговля – продают японские куклы, хагоита
