Читаем без скачивания Боги слепнут - Роман Буревой

Криспина сняла трубку и набрала номер.

Дождь лил по-прежнему. Не дождь – сплошная стена воды. Струи шуршали в ветвях деревьев, барабанили по крыше. То и дело Гимп поднимал голову к потолку и всматривался в ржавые куски железа, из которых была слеплена крыша. Что делать, если крыша потечёт? Комнатушку затопит мгновенно. Но крыша, хвала Юпитеру, держалась. В хижине было одно-единственное окошечко с двумя стёклышками внахлёст, и в сильный дождь сквозь щель постоянно сочилась вода. Марий заткнул щель тряпкой, но это помогло мало. Фанерная дверь разбухла и перекосилась, и теперь отвратительно скрипела и визжала на разные голоса, прежде чем отвориться. За порогом обитатель хижины тут же попадал ногой в огромную лужу, вода в луже постоянно повышалась, грозя перелиться через невысокий порожек. Внизу, под полом, подозрительно поплескивало. Наступит момент, поток подхватит крошечную хижину и понесёт её как утлый челнок, – представлял Гимп. Нет, не понесёт. Дырявая хижина тут же рассыплется.

Ещё одно серое дождливое утро начиналось как обычно. Марий Антиохский занимался мастурбацией. При этом приговаривал, повторяя слова Диогена: «О, если б, потирая брюхо, можно было утолить и голод». Гимп лежал на кровати и смотрел в потолок, а Гепом готовил завтрак из просроченных консервов, найденных на помойке.

– Где ты взял эту мерзость? – спросил Марий, заглядывая в кастрюлю, где плавали куски чего-то розового и красного и растекалась по поверхности воды тонкая плёнка сала.

– Там же, где и всегда, – невозмутимо отвечал Гепом.

– Верно говорил учитель, что самое страшное на свете – это нищая старость[53].

– Зря ругаешься, – возразил Гепом. – У меня на помойке выросло цитрусовое дерево. Я его пересадил поближе к дому. Скоро у нас будет свой сад.

– Уж скорее грибы тут вырастут, – вздохнул Марий Антиохский. – Погода с ума сошла.

Ему никто не ответил – ни Гимп, ни бывший гений помойки. Нечего было возражать, мысль очевидная. Говорить об очевидном – все равно что слушать, как стучит дождь по железной крыше.

– Надо было отправляться в путь, а не засиживаться здесь с вами, – пробурчал старый киник. – Сейчас сидел бы где-нибудь под пальмой и жарил на солнце старые кости.

– А где-то ещё светит солнце? – спросил недоверчиво Гимп.

Хижина дрогнула, будто испугалась угрозы старика уйти и бросить её. Ужас пронизывал жилище с головы до ног. Дрожали стены и стропила, сверху сыпалась какая-то труха. И падали изредка капли воды – где-то крыша все же дала течь.

– Землетрясение, – прорычал Гепом и, вскинув лицо к потолку, завыл совершенно по-волчьи: – У-у-у…

Гимп попытался встать, но тут же вновь повалился на кровать – почему-то не хотелось никуда бежать. Мир рушится? Ну и пусть себе рушится. Давно пора. Стены ходили ходуном. Кровать подпрыгивала. Но утлое жилище не желало разваливаться. Может, его скрепляло нечто большее, чем гвозди, шипы и клинья?

– Мир предоставлен сам себе, – с грустью сказал Марий, – и мне это не нравится. Гении больше ни за что не отвечают. И люди не отвечают. И я подозреваю, что боги не отвечают тоже.

– Гепом, твою обожаемую помойку смоет дождём. Что ты будешь делать?

– Люди создадут новую, – хихикнул бывший гений. – В этом преимущество помойки перед храмом или базиликой. Те не восстанут, как Феникс, из пепла. А помойка возродится. Помойка бессмертна! Что есть помойка? Это вещи, которые люди когда-то ценили. Игрушки, в которые играли в детстве, книги, которые читали, когда подросли, музыкальные инструменты, на которых бренчали в юности, одежда, которую обожали и сносили до дыр, авто, которые водили в зрелости, ложа, на которых они предавались Венериным утехам и которые их наследники, зачатые на этих ложах, выкинули сюда. Все, что любили, все, что ценили, – здесь.

Нет ничего драгоценнее помойки. Вся жизнь человечества на помойке. Подлинная жизнь.

Молния расколола мир, озарила белесым сумасшедшим светом, и вновь воцарился серый полумрак. Следом прорычал гром. И укатил. Ещё отчаяннее забарабанил дождь. Никогда, никогда, никогда не кончится дождь. Никогда, никогда, никогда не выглянет солнце.

– В этом году в Империи будет голод, – вздохнул Гимп. Он все ещё мыслил как гений Империи. – Хлеб сгниёт. И виноград. И овощи.

Однако хватит лежать в неподвижности. Пора отправляться путь. Пора идти спасать Империю. Зачем же он рисковал, зачем кидался в огонь? Все ради этого. И никогда не наступит конец. Вновь и вновь надо подниматься и отправляться в путь. Такова судьба гения. Если ты гений Империи – ты должен думать об этом постоянно. Даже если тебя выкинули на помойку.

– Промокнешь, – предрёк Гепом. С этим было трудно поспорить.

– На, возьми, – гений помойки протянул собрату клеёнчатый плащ и солдатские калиги. – Плащ порван немного сбоку, но я зашил. А калиги почти новые.

– На помойке нашёл?

– Ну не в лавку же ходил, – усмехнулся Гепом. – Жаль, что ты не сенатор. А то у меня есть тога с пурпурной полосой. Причём совершенно новая и, похоже, даже не стиранная. Нашёл картонную коробку, а в ней, представляешь, – тога, сенаторские башмаки с серебряными полумесяцами и парик.

– Покажи, – потребовал Гимп.

– Ты что, осмелишься обрядиться сенатором?

Гепом нехотя достал своё сокровище. Тайком иногда он обряжался в эту тогу и красные башмаки, похожие на котурны. Неудобные башмаки: подмётка одного здорово толще другого. Невольно в такой обувке начинаешь хромать.

Гимп внимательно осмотрел находку.

– Давно ты это нашёл?

– Да уж прилично.

– В семьдесят четвёртом, летом.

– Осенью, – уточнил Гепом.

– Зря ты не отнёс коробку вигилам.

– Вот ещё. Ну выкинул кто-то тогу, парик. Может, актёр какой.

– Да, актёр. Только актёр этот убил Александра Цезаря.

– С чего ты взял?

– Убийца Александра пытался подражать Элию. Он был в сенаторской тоге, в парике с прямыми тёмными волосами. И ещё он хромал. Все сходится.

– Да-а, – задумчиво протянул Гепом. – Похоже.

– Так вот, мой тебе совет. Нет, не совет, а приказ.

– С чего это ты мне приказываешь?

– Потому что я – гений Империи. А ты – гений помойки.

– Были, – напомнил Гепом.

– Неважно. Немедленно. Сегодня… Нет, сегодня уже поздно. Завтра отнеси эту коробку вигилам. И не просто вигилам, а отдай её префекту Курцию. Запомнил?

– Ну, может, и запомнил, – нехотя отозвался Гепом. – Только этот Курций меня не арестует? Ведь я не зарегистрировался в префектуре.

– Вот и зарегистрируешься.

– Я завтра тоже уйду, меня дорога ждёт, – сказал Марий.

– Все мы гении, а как мало знаем, – вздохнул Гепом. – К примеру, ты знаешь, кто убил Александра Цезаря?

– Нет, – отозвался Гимп. – И даже бывший гений Александра не знает.

Позабыл. Последние несколько минут жизни подопечного почти всегда выпадают из памяти гения. Вот у этого стёрлось все, связанное с убийством. Помнит: Цезарь в перистиле лежал, а больше ничего.

– Вы, гении, всегда не то знаете, что надо. И правильно сделали, что вас погнали в шею, – фыркнул Марий. – Пользы от вас чуть.

Помпоний Секунд ещё раз перечитал письмо. Текст был не особенно хорош – суховат, незатейлив. Остряки-стилисты будут высмеивать неумелые обороты. Пусть их! Большинству кажется, что Рим устоит сам по себе, потому что – это Вечный город, это Великая Империя, это тридцать легионов, и этого достаточно. Но надо же что-то делать, чтобы остановить хаос. И надо что-то делать, чтобы остановить Бенита.

– Надо что-то делать, – повторил Помпоний Секунд вслух и протянул письмо Августе. Летиция слушала сенатора вполуха.

– Ненавижу Бенита! – воскликнула с детской безаппеляционностью. – Если я против, значит, его не выберут? Так? – она поставила подпись и на мгновение задумалась. – Я уезжаю из Рима, ты знаешь? На несколько дней. Бенита точно не назначат диктатором? – Она нахмурилась – сердце билось как будто не на месте: то в горле, а то вообще замирало.

– Точно не назначат, – зачем-то пообещал сенатор.

– А что консул Силан? Он тоже против Бенита?

Сенатор пожал плечами. Не стал говорить, что консул Силан подписать бумагу отказался. Разумеется, Силан готов на все, чтобы устранить сенатора Флакка. Да и Помпонию Секунду Флакк не нравится. Но что же делать?!

Почему всем нравится Бенит? Почему римляне считают, что он так нужен Риму?

Может, Помпоний выжил из ума, может, так постарел, что не понимает происходящего? А остальные понимают, прозревают, предвидят и потому не беспокоятся.

Бенит хочет власти – пусть получит. Трион неведомо где изготавливает новые бомбы – пусть изготавливает. Легионеры продолжают умирать от лучевой болезни – пусть. Империи грозит голод – что из того? Пока таверны полны жратвой, все столики заняты, все чаши полны. И театры полны, и Колизей. И гладиаторы дерутся. И ставки на них высоки. Что тебе ещё надо, Помпоний?