Какая-то девушка — а не я.
— Боже, — сказала Трина. — Вот будет забавно, если окажется, что девушка, в которую влюблен Скотт, это ТЫ!
— Ага, — сказала я и так крепко сжала телефонную трубку, что не удивилась бы, если бы она вырвалась из моих рук и перелетела через всю комнату.
— Нет, я серьезно, — продолжала Трина. — Смотри, он каждый день отвозит тебя домой. Вы оба любите одни и те же книги — эти самые, о конце света, Что же в этом такого дикого, что Скотт тайно влюблен в тебя?
— Скотт в меня не влюблен, — печально сказала я. — УВИДИМСЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК. Вот, парень, который в тебя влюблен, так не говорит.
— Ага, наверное, ты права, — сдалась Трина. — Кроме того, у тебя есть Люк.
— Люк и я просто…
— О господи, я представляю себе, — сказала Трина.
Но она ничего не могла себе представить. И никто не мог.
Я и сама не могла себе это представить!
Спросите Энни
Задайте Энни самый сложный вопрос, который касается сугубо личных отношений. Вперед, дерзайте!
В «Журнале» средней школы Клэйтона публикуются все письма. Тайна имени и адреса электронной почты корреспондента гарантируется.
Дорогая Энни!
Я каждую неделю читаю твою колонку и считаю, что ты даешь ужасные советы. Ты говорила, что девочка, чью мачеху волнует только бессмертие души девочки, не должна беспокоиться о том, что попадет в ад… поскольку она уже находится в аду.
Энни, средняя школа не ад. Считается, что годы, которые человек проводит в средней школе, это лучшие годы его жизни. Так и будет, если человек регулярно посещает церковь и не допускает в свою жизнь секс, наркотики, спиртное и рок-музыку. А люди, вроде тебя, Энни, которые поддерживают свободную любовь и сатанизм, разрушают школу.
Оскорбленный подросток
Дорогой Оскорбленный!
С чего это ты решил, что я поклоняюсь сатане? Ты ведь ничего обо мне не знаешь.
Я готова с тобой согласиться по поводу наркотиков, алкоголя и секса (если не считать безопасного секса) тоже.
Но рок-музыка? Бесполезно, чувак. Рок — на все времена!
Энни
Шестнадцатая глава
Говорят, в жизни женщины на втором месте после свадьбы стоит день выпускного бала. Что ж, но, возможно, день рождения первого ребенка тоже где-то в первых рядах. Вы понимаете, что я имею в виду.
И я в этот день — в день выпускного бала — делала все то же, что в этом случае делает каждая девушка — маникюр, педикюр, прическу…
Разумеется, я была единственной девушкой Америки, которую во время подготовки к балу сопровождала толпа репортеров: все они хотели сделать фотографии девушки, которая идет на праздник с любимцем страны. Спасибо вам, парни. Нет, правда.
Меня это все слегка раздражало, но я обещала другу пойти с ним на «Весенние танцы». Ради него я должна была выглядеть лучше всех.
И когда я скользнула в свое платье — шифон на голубом шелковом чехле, с маленькими шифоновыми рукавами-фонариками и каймой из маленьких шифоновых незабудок — я чувствовала, будто я, и вправду, лучше всех. Парикмахер заколол мою еще не сильно отросшую челку заколкой с живыми незабудками, точно такими же, как искусственные незабудки на туфлях.
Трина позвонила мне и уговорила выйти во двор, чтобы наши родители нас сфотографировали. Машины с репортерами всех развлекательных программ, стоявшие у моего дома, чтобы подловить момент, когда подъедет Люк, казалось, нисколько не смущали Трину.
Мы, как и договорились, встретились у громадного дуба на моем переднем дворе и начали обожать друг друга, хотя вокруг нас жужжали и щелкали камеры. И не только камеры наших родителей.
Трина долго уговаривала свою маму, пока та наконец не позволила ей появиться на бале в образе деревенской дикарки. Трина согласилась не пользоваться черной губной помадой, но все-таки раздобыла где-то черную рыбачью сеть, которую надела на черное газовое платье, и этот наряд точно сошел со страниц праздничного номера журнала «Семнадцать»…
…но поверх этого наряда она еще надела шелковое бюстье, так что ее и без того замечательные груди всей своей массой выпячивались из декольте. Трудно сказать, у кого будет более сильный сердечный приступ при виде Трины — у Стива или у доктора Люиса.
— Просто не верится, — сказала я, — что ты уговорила свою маму позволить тебе это надеть.
— Просто не верится, — сказала Трина, — что ты позволила своей маме уговорить ТЕБЯ надеть это.
— Жутко традиционно, — сказала я. — Я знаю.
— И все равно, — сказала Трина, — ты очень мило выглядишь.
— Ты тоже. — Потому что так оно и было. И я снова порадовалась, что наша дружба воскресла.
Мы услышали приближение лимузина прежде, чем увидели его, потому что фотографы, которые расселись на всех деревьях, надеясь беспрепятственно сфотографировать Люка, когда он будет прикалывать букетик к моему корсажу, начали возбужденно кричать:
— Он едет! Он едет!
Даже я, которая на самом деле не испытывала особенного восторга, если сравнивать с Триной, почувствовала некоторую дрожь от возбуждения. Ну, хорошо. Я не иду на «Весенние танцы» с тем, кого люблю, это так.
Но, по крайней мере, я иду на «Весенние танцы».
И вот показался лимузин, тот самый длинный, черный, лоснящийся лимузин, в котором я ездила к Люку на озеро. Трина взволнованно сжала мою руку, когда машина медленно подъехала и остановилась перед моим домом, и шофер вышел и обошел ее, чтобы открыть дверь со стороны пассажира.
Все фотографы, операторы, все родители и соседи подняли свои камеры, чтобы сделать фото Люка Страйкера, выходящего из лимузина, будто это Ланселот примчался на белом коне, чтобы спасти Джиневру от смерти на костре.
Но человеком, который вышел из лимузина, был не Люк Страйкер. Человек с букетиком для корсажа в руках, который вышел наружу, был не кто иной, как…
Стив Маккнайт.
Вот так. Стив Маккнайт, бойфренд Трины, в своем трубадурском смокинге (только он сменил красную бабочку и красный кушак на черные).
Репортеры вздохнули — некоторые даже зашикали — и вернулись на свои позиции.
Однако Трина была абсолютно счастлива.
— Не могу поверить, что ты нанял лимо, — взвизгнула она, когда Стив прикалывал ей букетик — букетик гвоздик, которые он, как его проинструктировала Трина, опустил на ночь в черные чернила, так что теперь их белые лепестки отливали черным. — Это, должно быть, стоило тебе целое состояние!
