Читаем без скачивания Огонь подобный солнцу - Майкл Бонд

– Ты только об этом и думаешь.

– У тебя же должен быть возлюбленный.

– Леону это не нравится.

– А ты всегда делаешь то, что ему нравится?

– Конечно. – Она приподняла бровь. – Он защищает меня от полиции, от мафии.

– Как же он тебя защищает от полицейских?

– А ты не знаешь? – Она вытерла губы рукой. – Они завозят наркотики, а он распространяет их. Всем это известно. – Она по-детски улыбнулась. – Ты слишком любопытен.

– Дурацкая привычка.

– С Леоном она может оказаться роковой.

– Это, знаешь, как в пословице: «У кошки девять жизней, но губит ее любопытство». Как-то я сунул нос туда, куда не многим следует соваться. В результате погибло семь моих друзей. Один еще, может быть, жив. Я – девятый. Все мои беды от любопытства.

– У нас в Андалузии нет такой пословицы. – Тряхнув головой, она откинула волосы назад. – И все-таки тебе везет.

– Мне так и говорят.

– Но ты такой наивный. Сейчас тебе себя жалко, ты весь в себе, как мальчик, впервые переспавший с женщиной. Сама невинность, как будто с тобой никогда ничего не случалось в жизни.

Он наклонился к ней через столик, стараясь перекричать шум автобуса.

– Слишком много всего произошло со мной.

– Да ну! Ты просто играешь в бедность. Когда тебе это надоест, ты вернешься в Америку, сядешь в свою машину и тебе не надо будет заботиться о еде. Ты знаешь, мой брат в Андалузии молится, чтобы у него не было детей: боится, что они возненавидят его так же, как он ненавидит нашего отца.

– А он ненавидит его?

– Claro que si! Потому что благодаря ему он узнал голод и нищету Андалузии. Когда я была маленькой, calentorro, я просила по средам милостыню на рынке или по воскресеньям, сидя на бетонных ступеньках перед церковью, а богато одетая благочестивая публика обходила меня, грязную маленькую цыганку, словно крысу, раздавленную на тротуаре.

– Ты думаешь, что я не слишком много страдал?

– Ты страдал? Ха! Страдания – это роскошь. Страдают даже богатые. Я имею в виду то, когда каждый день настолько труден, что многим не под силу пережить это. – Она схватила его за руку. – Я не на тебя сержусь, calentorro, а на то время. – Она оттянула свой свитер кончиками пальцев. – Посмотри – теперь у меня чистая одежда, еда. – Показав на свои блестящие черные волосы, она улыбнулась. – Нет вшей! – Она облокотилась на стол, стукнув по нему браслетами. – Мне не надо ходить пешком – я могу сесть на автобус! И никто из моей семьи больше не голодает. Si! Впервые на моей памяти. – Она положила ногу на ногу, задев при этом стол. – А ты выдумываешь трудности, когда Леон хочет помочь тебе.

Он внимательно рассматривал ее полное прелести юное лицо: нос с миниатюрной впадинкой переносицы, заканчивавшийся тонко очерченными ноздрями, широко расставленные мавританские глаза цвета спелых маслин на смуглой коже, сверкающие зубы, плавно изогнутые черные брови, аккуратные, точно вылепленные раковины, уши, прикрытые блестящими волосами, изящная, по-цыгански слегка выступавшая вперед нижняя челюсть придавали ей беспредельно доступный и вместе с тем необъяснимо загадочный вид. Произнося слова, она шевелила губами своего маленького ротика так, словно искала косточки в виноградинках.

– Ты не слушаешь, – сказала она.

– Ты подробно описала, как мне здорово повезло.

– Alors, ты согласен или нет?

– Конечно нет.

– Почему?

Он взял ее за руку.

– Мария, я благодарю тебя за ночлег. Через день-два я должен уехать. Знаешь, в Африке один тип пытался принудить меня спать с ним, и мне пришлось ночевать в порту.

Там-то меня ограбили и порезали. Кроме того, мне все здесь кажется пошлым.

– Пошлым? – Она засмеялась. – На мой взгляд, пошлость – это когда клиент лезет мне языком в ухо. Я тут же с ним прощаюсь.

– Почему?

– Просто мне не нравится этот звук.

Он смотрел на нее со все большим уважением и восхищением.

– Ты тоже невинна, моя сестра милосердия.

– Тогда мы оба спасены, – сказала она, скорчив недовольную гримасу.

Ее новое жилище находилось на бульваре д'Атен в широко раскинувшемся здании. Его украшали потрескавшиеся парапеты и змееподобные горгульи с мордами улыбающихся львов. Окна открывались на улицу, подоконник был снаружи усеян голубиным пометом, уже затвердевшим и пожелтевшим от ржавчины. Комната была квадратной, с туалетом за пунцовой портьерой, горбатой кроватью, уныло стоявшей в углу, ржавой раковиной на железных ножках и краном с холодной водой. Пол был покрыт серым линолеумом. Комната Терезы за тонкой перегородкой не многим отличалась от этой.

Он облокотился на подоконник и вдыхал выхлопные газы и кисловато-свежий аромат пекарни на углу бульвара Де ля Либерте. Внизу кто-то возился с обшарпанным «паккардом», издававшим время от времени звуки, похожие на лягушачье кваканье.

«Скрыться бы куда-нибудь подальше от всего этого». Он вздрогнул, почувствовав, что Мария незаметно подошла к нему и встала рядом. Она слегка толкнула его под локоть.

– Chouette, ну как? Вечерком я дам тебе несколько су и выпровожу погулять до двух часов.

В середине дня Тереза привела в квартиру двух клиентов с железнодорожной станции; через стенку до него долетали их частое дыхание и сопение, пока они развлекались с ней. Когда они ушли, он постучал к ней в дверь. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и курила.

– Са va? – спросил он.

– Oui. Думаешь, мне не справиться с двумя толстяками-аптекарями из Арля?

– Я слышал, как ты кричала.

Она показала свернутую бумажку.

– И заработала десять франков чаевых. – Она стряхнула пепел с волос на лобке. – Мужчины такие глупые.

– Мне показалось, что ты кричала всерьез.

Она откинулась назад и, разведя колени в стороны, прислонилась к стене спиной.

– Я бы еще сильнее крикнула, но рот был занят.

– Ну и как это на вкус?

– Попробуй сам. Как застоявшееся молоко, которое кошка уже пить не будет, – хихикнула она. – Это не так романтично.

Когда спустилась темнота, Коэн еще бродил по неприветливым улицам. «Еще девять дней». Потом он зашел в кафе и сел в дальний угол, пристроив поудобнее свою больную ногу, и не спеша потягивал дешевый коньяк. Он наблюдал за молодыми охотниками и охотницами за развлечениями, за жаждущими телами, за лицами с красными намалеванными губами, обнажавшими в самодовольных улыбках свои зубы.

Танец жизни. Картина средневековья. Эти мужчины и женщины за соседними столиками – не что иное, как просто скелеты, занятые оживленной беседой: один держит костлявый палец у своей челюсти, другой как бы невзначай гладит бедро сидящего рядом трупа. На их черепах с зияющими глазницами улыбки, их крепкие сверкающие зубы торчат из безъязыких челюстей. Она в коротком голубом платье, вырисовываются ее стройные бедра с белеющим между ними просветом – у нее костлявый таз и изогнутый позвоночник с торчащими позвонками, ее изящные ноги – из обнажившихся хрящей. Заключи меня в объятия, дорогой мой, прижми меня, гремя костями своих рук о мои ребра!

Он зашел в кино, а когда вышел, уже не мог вспомнить фильм, который только что посмотрел, – что-то о любви и автогонках. "Каждый фильм должен быть о бомбе, почему же этого нет? Почему же об этом ежедневно не кричат заголовки всех газет в мире? Каждый день, месяц за месяцем, год за годом, пока ни одной бомбы не останется на свете? Почему же происходит это формальное соучастие, любовное заигрывание со смертью? Неужели мы так боимся Кали, что не решаемся вслух произносить ее имя? Или это последняя стадия отчаяния, когда из-за собственной трусости мы не можем защитить жизнь? Так, может, мы уже мертвы?

Тогда я не хочу быть одним из вас – я другой породы и из другого мира. Может, вы и правы, что живете так беспечно, но вы не выглядите счастливыми, вы не кажетесь живыми. Я, со всеми своими страхами, роковой осведомленностью, мрачными предчувствиями, – живее вас. Возможно, это благодаря своим страхам и тому, что мне довелось узнать. Благодаря своему договору с Кали. Когда-то я тоже был таким же мертвецом, как вы. А теперь я живу".

Он случайно заглянул в тихий бар под названием «La Caserne». Там было почти темно и почти пусто. Из музыкального автомата звучала «L'amour est comme un jour», двое тощих мужчин танцевали в темном углу, «Са s'en va, ca s'en va...» Первый попавшийся ему стул оказался ненадежным, и он пересел на другой.

– Это проверка, – сказал бармен. – Те, кто сначала садятся на него, сразу видно – новички. Рядом подсел какой-то паренек.

– Un whisky, Морис, – сказал он бармену. – Сюда не приходят просто так, – повернулся он к Коэну.

– Да?

– Это как на исповеди. Когда я принимаю решение, каждый мой шаг обдуман. И я не просто поддаюсь и иду сюда, повинуясь какой-то силе.

– Ну что же плохого в твоем решении?

– Просто все иначе, когда это происходит сознательно.

– Так что же в этом плохого?

– А что вообще плохо? – Юноша вопросительно вскинул руки ладонями вверх.