Лотти подняла свое оружие, любуясь отблесками каминного огня на его гранях. Жюстина упустила из виду одну, но крайне важную вещь. Теперь Лотти стала хозяйкой этого дома, и если кто-то желает превратить этот дом в ад, то она готова выступить против самого дьявола.
Настроение, в котором пребывал Хайден, точнее. всего можно было бы назвать отвратительным до нельзя. Он слонялся по пустым коридорам огромного дома, проклиная себя за то, что свалял дурака. Он хотел поцелуем наказать Лотти, а наказал в итоге самого себя, сейчас он просто сбежал из постели, которая по контрасту с теплыми руками Лотти, показалась ему настоящей ледяной пустыней. Знала бы Лотти, скольких демонов она выпустила на волю, открыв дверь музыкальной комнаты! В ней, как в склепе, покоилась часть самого Хайдена, та самая, что была связана с памятью о Жюстине.
А Лотти пришла и разрушила это пристанище теней пошлого, взорвала своими песнями и смехом его могильную тишину.
Под напором Лотти не устоял даже образ Жюстины, он поблек, когда Хайден целовал Лотти. Он не думал в эту минуту ни о ком другом, кроме нее, и ни о чем ином, кроме ее губ – горячих, сладких и неотразимых. Когда своими маленькими руками она вцепилась в отвороты сюртука, но не для того, чтобы оттолкнуть Хайдена, а, напротив, притянуть его к себе, он вдруг почувствовал, что возвращается к жизни. Нет, это не тело его пробуждалось, это оживала его душа.
Но еще больше, чем за поцелуй, Хайден укорял себя за ту секунду, когда заявил, что хочет видеть Аллегру похожей на Лотти. А затем отметил ее решительность, ум и нежелание жить в жестких рамках правил, установленных в обществе. С тем же успехом он мог бы просто признаться Лотти в любви.
Хайден резко остановился. Уже то, что в его голове промелькнуло слово «любовь», – весьма тревожный знак. В прошлый раз из-за этого чувства он потерял свое сердце и едва не утратил разум.
И словно в ответ на мысли Хайдена, в ночи зазвучала музыка, прекрасная и безумная.
Хайден выпрямил спину и зашагал в ту сторону, откуда доносилась мелодия, опасаясь, что Лотти сама того не желая, выпустила на свободу демонов способных погубить их обоих.
Лотти пробиралась по темным коридорам волоча за собой длинный подол ночной рубашки. Зная что по ночам все слуги сидят по своим комнатам, она не стала тратить времени на то, чтобы надевать платье. С каждым шагом звуки музыки, доносившиеся из западного крыла дома, становились все ближе, все отчетливее, и не было силы, способной задержать, останвить Лотти. Ведь уже не любопытство и не страх влекли ее вперед, но лишь яростное желание навсегда поставить последнюю точку в споре с женщиной, которая считает, что сердце Хайдена до сих пор принадлежит только ей одной.
Хотя если говорить честно, то Лотти была испугана сейчас так, как еще никогда в жизни. К тому времени когда она добралась до того самого длинного пустынного коридора, зубы у нее уже выстукивали мелкую дробь. Подходя ближе к двери, ведущей в музыкальную комнату, Лотти подумала о том, что та сегодня может быть не только не заперта, но даже приоткрыта, словно дверца мышеловки, готовая захлопнуться в любую минуту.
Лотти взялась онемевшими пальцами за медную ручку. Дверь оказалась запертой, точно так же, как утром. Лотти вытащила из волос шпильку и принялась открывать замок. Шпилька дважды падала, не удержашись в дрожащих пальцах, но под конец замок все таки сдался и мягко щелкнул.
Лотти замерла, пытаясь предугадать, что ее ждет за раскрытой дверью. Увидит ли она за роялем призрак похожий на сгусток тумана, или обнаружит, что в комнате никого нет, а клавиши инструмента играют сами, когда на них нажимает невидимая рука?
Лотти зябко повела плечами и медленно повернула ручку, слабо надеясь в глубине души на то, что музыка может совершенно неожиданно оборваться, как это случилось в ту ночь, когда она впервые подошла к этому месту. Она приоткрыла дверь. Музыка не прекратись.
Загадочная комната утопала в тени. Дождь прекратился к вечеру, но небо осталось облачным и низким. Сейчас сквозь облака проглядывал размытый диск луны, похожий на бледное лицо Жюстины смотревшее с портрета.
Верхняя крышка рояля была поднята, и за ней нельзя было увидеть того, кто сидит за клавишами, и сидит ли за ними вообще кто-нибудь. Лотти осторожно обогнула рояль, дав себе твердое слово не закричать, чтобы она ни увидела. До ее ноздрей долетел уже знакомый тяжелый и сладкий запах жасмина.
Еще несколько шагов, и Лотти увидела сидящую за роялем темноволосую женщину, одетую во что-то белое.
Жюстина!
От ужаса горло Лотти перехватило так, что она не смогла бы крикнуть, даже если бы решила нарушить данную самой себе клятву.
Ветер за окном бешено гнал по небу облака, и когда сквозь них ярче проглянула луна, Лотти рассмотрела, что белая рубашка, в которую было одето привидение, явно ему велика. Аллегра.
Потрясенная силой и красотой музыки под руками десятилетней девочки, Лотти оперлась о край рояля. Ноги у нее предательски дрожали.
Маленькие пальчики Аллегры летали по клавишам заставляя их петь о безумной страсти, о любви и смерти, о несбывшихся мечтах и рухнувших навсегда надеждах. Слезы текли ручьем по бледным щекам Аллегры, но она ни на секунду не бросала играть, и даже заметив стоящую у рояля Лотти, она не остановилась и доиграла все до конца.
– Где? – шепотом спросила Лотти в наступившей после этого звенящей тишине.
– Здесь есть потайной ход, – пояснила Аллегра, складывая руки на коленях и вновь превращаясь в обычную девочку. – Мы с мамой часто там прятались и папа ни разу не смог нас найти.
– Нет, я хотела спросить, где ты научилась так играть? – сказала Лотти и повторила, указывая на клавиши: – Так играть!
– Меня учила мама, пока не умерла, а вообще, ? тут Аллегра пожала тонкими плечиками, – вообще мне музыка дается гораздо легче, чем многим другим людям.
Лотти покачала головой. Эта девочка была музыкальным гением, но даже не подозревала об этом.
– Но ты говорила, что совсем не помнишь свою мать.
– Нет, я прекрасно ее помню! – воскликнула Аллегра, и глаза ее загорелись. – Он не хочет, чтобы я помнила, но я помню. Она была доброй и ласковой, всегда смеялась и пела. Мы с ней часами сидели вот здесь на ковре и рисовали или разучивали новую песенку. Мама позволяла мне мерить ее шляпы и вместе со мной устраивала чаи для моих кукол.
Лотти грустно улыбнулась, живо вспомнив о своей, рано умершей, матери.
– Думаю, ты очень скучаешь по ней, – сказала она.
Аллегра встала из-за рояля, прошлась по паркетному полу приподняв при этом длинный подол материной ночной рубашки.
