– И это я уже слышал – от негодяя Давыда Игоревича, – заметил Мстислав. – И ты еще будешь говорить, что они не твои слуги? Нет, единство Руси – это действительно незыблемый принцип, хотя я не считаю, что его следует достигать любой ценой, и мечтаю о том, чтобы мой отец добился этого праведно…
– Каким же образом, – спросил Сатана, – если у Святополка есть два сына? Никто не отменит ради твоего отца лествичный порядок, и он не сможет законным путем добиться власти.
– Если Богу это угодно (а Ему не может быть не угодно объединение Руси), Он поможет моему отцу. Не знаю как, но поможет. И я все время молюсь об этом.
– И о смерти Святополка, стало быть?
– Нет, конечно, нет. Я не люблю Святополка, и на то у меня есть все основания. Но молиться о чьей-то смерти, пусть даже и о смерти врага, – это грех.
– Да, ты, конечно, не произносишь этого вслух, но, желая власти своему отцу, ты тем самым желаешь смерти Святополку. Ведь при жизни Святополка твой отец уж никак не может получить власть… Ты опять полон наивных заблуждений; ты считаешь, что Бог обязательно должен хотеть того же, что и ты. Но, повторяю, нет незыблемых принципов и незыблемых истин. И у единства, и у распада есть свои преимущества и свои недостатки; в какой-то момент одна чаша весов перевешивает другую, только и всего. Греки называют это диалектикой, что означает «искусство спора». Их мудрецы всегда любили записывать свои споры с другими мудрецами, а то и сами выдумывали эти беседы. Каждое высказывание нуждается в отрицании со стороны другого или же со стороны себя самого, хотя с собой спорить гораздо труднее. К тому же всегда есть опасность так вжиться в роль своего противника, что поневоле перейдешь на его позиции.
Меня называют духом отрицания, но в действительности отрицание одинаково воплощаем в себе и я, и Бог. Если один из нас утверждает что-то, другой тут же принимается это отрицать. Отношения твоего отца со Святополком, равно как и отношения многих других князей разных стран и эпох, прошлых, настоящих и будущих, лишь отражают на земном уровне мой великий спор с Богом. Когда Святополк хотел войны с половцами, твой отец хотел мира, потом они поменялись местами. Они были союзниками, потом враждовали, потом снова стали союзниками, но никогда не становились и не могут стать друзьями. Вот так и мы с Богом. Наши интересы могут в чем-то совпасть, но у каждого из нас свой путь. Мы существуем в вечном единстве и вечной борьбе, но это не единство добра и зла, как подумал бы ты, это единство двух противоположных сил.
– Ты говоришь, что, если один из вас утверждает что-то, другой тут же принимается это отрицать. Но тогда, – торжествующе заявил Мстислав, – Бог явно за единство Руси, раз ты выступаешь против единства.
– Возможно. Но не забудь, что наши интересы могут и совпасть, что по какому-то вопросу мы можем достичь согласия… И что ты все о своем? Как ничтожно это ваше единство, да и сама ваша Русь, в сравнении с нашим великим спором. Все это преходяще. Уже не будет не только Руси, но и самой Земли, а наш спор будет продолжаться вечно.
Итак, я равен Богу. А значит, я могу защитить своего слугу от его гнева. Все эти россказни об адских муках, которыми вас пугают, чтобы держать в повиновении, основаны на том, что я якобы слабее Бога. На самом деле мы не так уж и отличаемся друг от друга. Но, конечно, каждый считает себя лучшим. И у меня есть на это основания. У Бога – рабы, а у меня – слуги. Рабов не считают за людей, а слуг любят. Я волен сделать своего слугу счастливым. Я и тебя, хоть ты не был моим слугой, однажды сделал счастливым. Ведь это я послал тебе Любаву.
– Я так и думал, – сказал Мстислав, перекрестившись. – Бедная девочка! Хоть бы Господь простил ее. Она же ничего не знала. Так, значит, это тебя она называла Родом.
– Род существует только в воображении язычников. Так же как и ваш христианский Бог весьма далек от настоящего. Впрочем, в Писании верно сказано о его жестокости, о его обращении с людьми (даже со своими любимцами) как с рабами. Поразительно, что можно любить и считать воплощением добра тирана, способного в любой момент поступить с тобой так, как ему заблагорассудится. Но ведь земных тиранов, подобных Богу, как раз любят и прославляют в веках. Право, в этой вашей любви к жестокому Богу Писания, в тяге к сильным правителям есть что-то младенческое.
– Ты говорил, что ни добра, ни зла нет, и это, конечно, ересь. Но теперь ты утверждаешь совсем уж неслыханное: Бог – это зло, а ты, стало быть, добро.
– Ты не слушаешь меня, Мстислав, – грустно произнес Сатана. – А я вот слушаю и отвечаю. Я, конечно, не могу быть справедлив по отношению к Богу, но и не могу не признать, что он все-таки не так гнусен, каким его изобразили в Писании. И поразительно, что вот это изображение для вас воплощает добро. Вы просто слепцы. Еще раз повторяю: никакого добра и зла нет, но поскольку вы, люди, привыкли называть добром то, что приятно и полезно для вас, то меня, как противоположность Бога, вы вправе считать воплощением добра. Хотя в действительности мы оба причиняем людям и вред, и пользу. Но я, в отличие от него, люблю людей.
– Почему ты так хочешь подчинить меня себе? – спросил Мстислав. – Потому что знаешь, насколько это невозможно?
– Для меня не бывает невозможного. Но это трудно, я не спорю. Ты чужой среди своих современников, ты как гость из другого времени, но и ты пропитан предрассудками века. Ты и через тысячу лет был бы чужим среди людей, но тогда, возможно, нам легче было бы столковаться.
– И через тысячу лет я бы не столковался с тобой! – воскликнул Мстислав. – И мой отец, которого ты обвиняешь в том, что он следует только своим интересам, тоже не подчинился бы тебе. Я знаю, я говорил с ним об этом после Любеча. Думаю, что и Святополк, и Олег Святославич все-таки не твои слуги. Даже они не осмелились бы продать тебе душу.
– Я уже говорил, что души меня не интересуют. Ты прав, никто из троих не согласился бы стать моим слугой. Но это лишь потому, что они испугались бы наказания. Святополк, столько раз нарушавший клятву на кресте, боялся все-таки вступать в брак, не убедившись, что его прежняя жена мертва. Правда, твой отец сказал, что самого Сатану надо заставить себе служить, если есть такая возможность. Но это он явно сказал в пылу спора. И заметь, не моим слугой он хотел стать, а меня своим сделать, хотя я даже Богу не стану служить. Если бы они понимали, что я равен Богу, они бы призадумались.
– Нет, – возразил Мстислав. – Мой отец не согласился бы служить тебе, даже если бы знал, что ты сильнее Бога. Мы говорили и об этом.
– Мало ли что он тебе сказал. Как все-таки ты наивен, Мстислав! Хотя это свойственно людям.
