– Спасибо, да, – он подтвердил свои слова улыбкой. – После ночи, проведенной в одной комнате с викарием, отдельная спальня – невообразимая роскошь. – Он поглядел в глаза Корделии, но та отвернулась к окну.
Потерпев поражение, герцог заговорил более сухо.
– У вас прекрасный дом, миссис Бердсли.
Гонорина засмеялась.
– Ну, думаю, вы не скажете этого после нескольких дней взаперти.
– Взаперти?
Гонорина жестом указала на окно.
– Мне ясно, что вы еще не видели, что делается там. Я думаю, что поездку в Лондон надо отложить на время, или, может быть, вы раздобудете нам сани да хороших легконогих лошадей, что повезут нас по глубокому снегу? Сегодня за ночь выпало еще два фута.
Со вздохом он направился к окну и выглянул наружу.
– Похоже, вы правы, мы здесь застряли. Надеюсь, это не причинит вам беспокойства?
– Нет-нет, – и она переглянулась с Корделией. – Я очень люблю занимать гостей. Раз все уже встали, пора мне распорядиться о завтраке.
– Я помогу тебе, – поспешила сказать Корделия, вставая из-за стола.
– Нет необходимости, – она бросила на Корделию многозначительный взгляд и ободряюще улыбнулась. – Я всего на минутку, предупредить повара, сидите-сидите, пейте чай. – И прежде чем Корделия успела что-либо сказать, исчезла из комнаты.
Корделия чувствовала себя одинокой и брошенной, эти чувства усилились, когда, оторвавшись от окна, герцог повернулся к ней. Сначала он ничего не говорил, а лишь жадно смотрел на нее, при этом она чувствовала себя как загнанный кролик.
Вспомнив сейчас то, что он говорил вчера, она, встретившись глазами с его взглядом, произнесла:
– Сейчас я одна, ваша светлость, оставьте меня, покуда я не соблазнила вас своим непристойным поведением.
– Единственный, кто считает вас непристойной, – это вы сами.
– Если вы не хотите удалиться, я должна сделать это сама, – сказала она, поднимаясь.
– Черт бы вас побрал, почему вы все переиначиваете? – Опершись руками о край стола и наклонившись вперед, он проговорил: – Еще вчера я объяснил вам, что сам теряю над собой контроль, а вас не упрекаю ни в чем.
Она помедлила, ухватившись за спинку стоящего рядом стула.
– Но вчера вы были сердиты на меня.
– Не на вас, а на себя.
– Вы сказали, меня надо запереть. Вы сказали, я провоцирую ваши низменные чувства, будто это моя вина. – Она проглотила комок в горле и продолжала тише: – Я знаю, что виновата в том, что не дала вам пощечины, не оттолкнула вас и…
Он тяжело вздохнул.
– Посмотрите на меня, Корделия.
Сжав губы, она подняла голову, стараясь сохранить остатки гордости, чтобы не смущаться этой странной беседой.
Глаза его сверкали.
– Ваша вина только в том, что вы молоды и неопытны. И еще добры. Я думаю, не в вашем характере давать пощечину кому бы то ни было. Полагаю, вы не убили бы и разъяренного волка, объяснив его нападение на вас тем, что он голоден.
Он взглянул на нее ласковее.
– Однако я уже не молод, и конечно же у меня есть опыт. Я знаю, как овладеть молодой чувственной женщиной вроде вас, но что, кроме нескольких мгновений украденного счастья, я могу вам предложить? Мое самообладание просто улетучивается, как только я оказываюсь рядом с вами наедине.
– Что еще раз доказывает, что это моя вина, раз я та самая женщина, из-за которой вы теряете самообладание. – Она повернулась, чтобы покинуть комнату.
Он откинул голову назад и испустил стон, затем обошел стол и догнал ее у двери.
– Нет-нет. Вы что, считаете, виноват всадник, если его грабят на дороге? Это всадника надо отправить в тюрьму?
Эти слова ее остановили. Она смутилась. Ее учили, что от женщины зависит не позволять мужчине никакие вольности. Что только проститутка может позволить нечто большее, чем целомудренный поцелуй.
– Но… настоящие леди не должны испытывать таких… таких…
– Желаний? Да, ангел мой, и они испытывают желания. Желания естественны как для мужчин, так и для женщин. Вот почему Ричард так строго смотрит за моими сестрами. Я знаю, на что были бы способны мои прекрасные благовоспитанные сестры, окажись рядом с ними человек вроде меня. Уверяю вас, я не считаю их потаскухами.
Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, а он продолжал:
– Если бы какой-нибудь мужчина дотронулся до моей сестры, как я вчера до вас, я бы руку ему отрубил. Но я бы не назвал ее потаскухой, а лишь предупредил, чтобы она была осторожнее наедине с ним. – Он стиснул зубы. – Я вас вчера пытался предостеречь.
– А что, если я не хочу быть осторожной? – прошептала она, но тут же закрыла рот рукой, испугавшись того, что сама сказала и какие чувства при этом обнаружила.
Его глаза заискрились, и он еще и еще осматривал ее с головы до ног.
– Если когда-нибудь вы решите быть неосторожной, – сказал он глубоким низким голосом, – я боюсь, что вместо благовоспитанного человека вы увидите неуправляемого субъекта. – Он глубоко вздохнул. – Тогда уже не будет иметь значения, кто в этом виноват, ангел мой. Результат будет тот же. Я наброшусь на вас со всей страстью. Поэтому послушайтесь моего совета. Не делайте этого.
И прежде чем она смогла что-либо ответить на эту пугающую речь, он круто повернулся и вышел.
12
На четвертый день пребывания в Йорке Корделия пригласила всех в гостиную Гонорины. Ее отец уже был там, он сидел за клавесином в своем лучшем парике и самом дорогом сюртуке. Казалось, ему неуютно среди позолоченной роскоши гирлянд, но его поддерживало чувство собственного достоинства, которым гордилась его дочь.
Гонорина и герцог глядели во все глаза с неподдельным любопытством. Корделия предложила им сесть, указав жестом на кресло и канапе.
– В чем дело? – Гонорина прошла по гостиной, шурша атласными юбками. – Похоже, тебе не терпится сообщить нам какой-то секрет? И Освальд выглядит бодрее, чем все эти дни.
Корделия была немногословна.
– Ты права, это секрет. А теперь садитесь.
Пожав плечами, Гонорина присела на стул, а Себастьян устроился на канапе, веселый огонек горел в его глазах.
Корделия ободряюще улыбнулась отцу. Он и впрямь выглядел бодро. Четыре дня воздержания от спиртного вернули здоровый цвет лицу и разгладили глубокие складки у рта. Все эти дни он был более раздражен, чем обычно, но геройски сражался с собой, чтобы не выплеснуть это на нее. Гонорина приняла на себя удар его неудовольствия и высмеивала его плохое настроение, как могла.
Более того, Корделия могла спокойно обучать отца в гостиной, где Гонорина и герцог не беспокоили их.
По вечерам она давала отдых отцу от музыкальных занятий. Гонорина играла с ней в вист и обычно выигрывала, а герцог и отец сражались в шахматы. Несколько необычное перемирие существовало между всеми, будто они молчаливо согласились избегать неприятных тем и сильных эмоций, будто, отгородившись снегом, как коконом, они обрели гармонию и покой.
