своих. Старик печально покачал головой и, подойдя ко мне, прошептал на ухо — «Прощайтесь».
Я стиснул зубы так, что челюсть свело, и. подойдя к кровати, где лежала избавленная от маски и брони, раненая, но все еще такая красивая Войцеха, не нашел в себе сил стоять. Буквально рухнул на колени перед кроватью. Осторожно взял все еще горячую — слишком горячую — руку королевы и прижался к ней губами.
Сердце разрывалось от невероятной боли. Я будто только сейчас проснулся и осознал, как сильно мне все эти годы не хватало ее смеха, ее прямоты, спокойствия, резких шуток. Не видел в полумраке всего ее лица, но может — и к лучшему, иначе, наверное, не сумел бы сдержать слез.
— Прости меня, — шепот получился хриплым, молящим. — Я не должен был тебя оставлять, ни тогда, ни теперь.
Ощутив, как ее пальцы слабо сжали мою руку, я осмелился поднять глаза на бледное лицо. На нем все еще играла ироничная улыбка, влажные глаза Войцехи блестели то ли от слез, то ли от жара.
— Прощаю, — одними губами прошептала она, и я заметил, как тонкая красная струйка течет по подбородку.
Содрогнулся при мыли о том, что задето легкое, и что я совершенно, вообще ничем не могу помочь. Снова поцеловал тонкие пальцы, разрываясь от желания и невозможности хоть как-то ей помочь.
— Я люблю тебя, — признался, и част груза запоздало свалилась с души, уступая место новым — куда более тяжким тревогам.
Ответного признания услышать на надеялся, Войцеха ничего и не сказала. она шумно вдохнула, закашлялась, глаза ее закатились. В тот момент мне казалось, что я умру вместе с ней, но хлопок двери отрезвил меня.
Обернувшись, чтобы выставить наглеца, я заметил матушку. Сделав несколько резких шагов через комнату, она протянула мне раскрытую ладонь, на которой поблескивало кольцо — то самое, заставляющее человека, надевшего его, выполнить обещание.
Лайонел
— Войцеха!
Я и так с трудом держал эмоции под контролем с тех пор, как увидел ее в коридоре, но, когда северянин, который сам же и напросился в мой отряд, предательски ткнул ей кинжалом в бок, я и вовсе озверел.
Тело королевы еще не успело осесть на пол, когда я подскочил к воину, быстрым и точным движением рассек мясо на незащищенном предплечье до кости, затем вонзил острие меча в шею, пробивая ее насквозь. Кровь брызнула на меня, на него самого, на Войцеху, но это уже не имело значения.
Под полубезумный смех Жерома я подхватил королеву и вытащил из комнаты. В коридоре бой уже закончился, несколько моих людей остались на ногах. Поручив им доставить Войцеху в ближайшую комнату с кроватью и срочно отыскать лекаря, я вернулся в задымленный зал. Не удержался, оглянулся лишь единожды, и зубами скрипнул от досады, видя залитое чужой кровью лицо, такое бледное и безжизненное, что казалось, королева уже мертва.
Волевым усилием запретив себе хоронить Войцеху раньше времени, в большой обеденный зал я влетел взбешенный, как армия темных богов.
— Даже не надейся, что она выживает, — с мерзкой улыбкой сообщил Жером, как только заметил меня.
Здесь битва тоже завершилась: его крестьяне валялись на полу, кто-то еще даже дышал. Северянин пялился в потолок остекленевшими голубыми глазами, мои воины приперли самозваного короля к стене скрещенными лезвиями клинков.
Занимался рассвет. Приближаясь к поверженному противнику, я успел заметить на полу его оружие — богато украшенный меч, драгоценные камни на котором, вероятно, настолько утяжеляли его, что для боя он вовсе не годился.
— Теперь, когда моя сестрица больше не жилец, может, побеседуем еще раз? — улыбка все не сходила с лица Жерома. Сейчас, в полумраке, с каплями крови на лбу, он выглядел почти безумным. Глаза блестели в остатках дыма как-то лихорадочно, нездорово. Я попытался разглядеть в них разум или расчет, но не сумел.
Ярость закипал все сильнее с каждым шагом, который сокращал расстояние между мной и Жеромом. Может, стоило сразу пырнуть его мечом, но я все же не удержался — отвесил ему такую сильную пощечину, что его голова дернулась в сторону. Мой солдат не отвел лезвие клинка ни на миллиметр, так что низложенный король напоролся на него шеей, так глубоко, что по белой ночной рубашке, в которой он, видимо, выскочил из постели, хлынула кровь.
Жером оскалился, попытался что-то сказать, но изо рта его вылетали только хрипы и капала розовая слюна. Я не без удовольствия наблюдал за тем, как он дергается, как постепенно дыхание становится частым и поверхностным, как кровь засыхает черными хлопьями на теле. Он уже почти сдох, когда за моей спиной хлопнула дверь.
— Ваше Величество, замок взят! — сообщил Морис — военачальник, которого я отправил к Войцехе. — Люди Жерома бежали, часть убиты, несколько десятков взяты в плен.
Я слушал короткий доклад и наблюдал за последней конвульсией умирающего короля. В его глазах отразилась дикая, звериная злоба, зубы скалились, будто он не человек, а загнанная в угол гиена. Именно это выражение и застыло на его некогда изящном лице — уже навсегда.
— Пленных в подземелья, от трупов избавиться, — начал распоряжаться я, как только убедился в том, что Жером умер. — А этого, — я кивнул на залитое кровью тело бывшего короля, — вывесить из окна самой высокой башни.
Судьба трупа и реакция народа Войцехи меня сейчас интересовала гораздо меньше, чем ее жизнь. Только обретя ее через много лет разлуки, я до ужаса, до холода в жилах боялся ее потерять.
Отыскать комнату, где ее оставили гвардейцы, не составило труда — у двери стоял один из них. Заметив меня, он посторонился и отворил дверь.
Я влетел в тесную комнатушку, едва не сшиб лекаря — сухого старичка, который из врожденного человеколюбия с одинаковым рвением лечил и северян, и моих гвардейцев, и людей Жерома, не деля на чужих и своих. Старик печально покачал головой и, подойдя ко мне, прошептал на ухо — «Прощайтесь».
Я стиснул зубы так, что челюсть свело, и, подойдя к кровати, где лежала избавленная от
