правде, как только займу своё законное место.
— Но ты не станешь заставлять меня, если я не захочу?
— Нет. — Дин смотрит на меня холодным и невозмутимым взглядом. — Меня это не интересует, Афина.
— А что, если я скажу тебе, что как только ты официально «выиграешь», я больше не захочу с тобой трахаться? Что со мной будет? — Я прищуриваюсь. — Что ты со мной сделаешь?
— Я ничего тебе не сделаю, Афина. Можешь работать по дому, если не хочешь согревать мою постель. Прямо как твоя мать. — Он ухмыляется. — Я уверен, что от тебя будет какая-то польза. Может быть, если ты будешь усердно работать, то однажды даже сможешь стать управляющей домом и выполнять больше административной работы, чем уборки, присматривать за происходящим.
Я уставилась на него.
— Ты, блядь, издеваешься надо мной? Значит, у меня есть только два варианта — шлюха или домработница?
Дин смеётся.
— Я думаю, если хочешь так выразиться. Ты была выбрана, чтобы служить, Афина. Это твоя судьба в жизни.
— Значит, я не могу просто уйти? Я не могу выбрать другое место, уехать из Блэкмура, жить своей собственной жизнью, когда все это закончится?
— Нет. — Тон Дина ровный и окончательный. — Ты слишком много знаешь о нас, Афина, о том, что здесь происходит. Нам не нравятся незнакомцы в Блэкмуре, и мы не любим, когда уезжают близкие семьи. Мы ценим верность превыше всего. Если ты не будешь лояльна... — он пожимает плечами. — Я не могу обещать твою безопасность, если ты попытаешься покинуть Блэкмур.
Я прекрасно понимаю, что это значит.
— Значит, я не буду ни любовницей, ни служанкой, — огрызаюсь я, свирепо глядя на него. — Если я не могу уйти, значит, я ничем не лучше пленницы. Или рабыни.
Дин усмехается, пожимая плечами.
— Ты можешь смотреть на это и так, если хочешь быть негативной, Афина. Я вижу, что ты часто предпочитаешь смотреть на вещи в самом худшем свете, когда дело касается нас.
— А как ещё я должна смотреть на это? — Мой голос срывается, но я не могу остановиться. Я чувствую, как меня охватывает холодная паника, это чувство, что я в ловушке, из которой никогда не смогу выбраться.
— Ты могла бы смотреть на это как на то, что у тебя есть дом на всю оставшуюся жизнь, свободный от арендной платы, единственное требование — ты должна отрабатывать свою комнату и питание так, как тебе заблагорассудится, на спине и коленях или трудом. Ты будешь жить в комфорте и относительной роскоши, в гораздо лучшем положении, чем многие люди, с более красивыми вещами и большей безопасностью, чем у многих людей в мире, у которых есть свобода. Они работают, из кожи вон лезут, чтобы заработать на минимальную зарплату и неухоженные квартиры в опасных городах, тебе не придётся беспокоиться ни о чем из этого. Ты будешь жить в поместье, ты с матерью будете обеспечены до тех пор, пока будете выполнять свои обязанности. Всё, что вам нужно, будет вам предоставлено.
— А я могу ходить на свидания? Выйти замуж? Завести детей? — Я свирепо смотрю на него. — Встречаться? Заводить друзей? Вести свою жизнь?
— Ты моя, — решительно заявляет Дин. — Хочешь ты трахаться со мной или нет, Афина, единственный член, который ты когда-либо попробуешь, будет моим, если я не разрешу иначе. У тебя не будет детей, ни от меня, ни от кого другого. Теперь ты часть семьи Блэкмур. Тебе не нужны своя собственные.
Меня охватывает ужас, когда я смотрю на него.
— Значит, я рабыня.
— Питомец.
— Это, блядь, одно и то же! — Восклицаю я, отклоняясь назад в ванне так, что вода выплёскивается через край. — Люди не могут быть питомцами, Дин! Их нельзя держать в таком рабстве! То, что вы делаете, чертовски незаконно.
Он пожимает плечами.
— Может быть, в некоторых местах и так. Но в Блэкмуре всё по-другому.
— У тебя нет никакой реальной власти надо мной, — шиплю я. — Я не могу принадлежать тебе, по-настоящему. Если я захочу уйти, я уйду. Ты не можешь отнять у меня всё.
— Ты ошибаешься. — Дин встаёт. — Влияние семей распространяется не только на Блэкмур. Дом, работа, все атрибуты нормальной жизни, я мог бы лишить тебя всего этого. Я мог бы проследить за тобой, сделать так, чтобы ты никогда не сбежала, Афина, если бы ты зашла достаточно далеко. Но, вероятно, ты бы так далеко не зашла. Как только я отправлю за тобой своих собак, ты будешь мертва или вернёшься ко мне прежде, чем сможешь хотя бы мельком увидеть ту нормальную жизнь, которой, как тебе кажется, ты так сильно хочешь.
Я знаю, что он говорит не о настоящих собаках. Он имеет в виду охранников семей, «Сынов дьявола», ту самую банду, которая всё равно хочет моей смерти. Я не сомневаюсь, что, если бы они пришли за мной, это было бы не весело и не красиво. И что, чёрт возьми, он имел в виду, говоря о слежке за мной? Одна только мысль о том, что Дин каким-то образом может меня вычислить или отследить таким образом, что он может видеть каждое моё движение, вызывает у меня тошноту.
— Забудь, что я говорил минуту назад, — резко говорит Дин, вставая. Все следы заботы и нежности исчезли, сменившись суровой линией его лица и теми властными манерами, к которым я так привыкла. — Когда примешь ванну, приходи ко мне в комнату.
— Я...
— Не спорь, Афина. — Он наклоняется и почти нежно берёт меня за подбородок. — Или ты хочешь, чтобы тебя наказали? Как ты думаешь, твоё прелестное маленькое тело выдержит большее после того, что ты пережила сегодня вечером? Что, если я решу, что сегодня именно та ночь, когда я захочу взять твою задницу? Или позволю Кейду взять её после того, как я наполню её своей спермой? Возможно, я снова выпорю тебя, и тогда мы оба сможем заняться этим, один за другим.
Я вздрагиваю, думая о новой боли, о ремне поверх ушибленной раны, которая уже распространяется по всему телу, о горячем ожоге на щеке, который лишь частично смягчается мазью. Мысль о Дине в моей заднице сама по себе ужасает, но, если Кейд последует за ним, я представляю толстый-пребольшой член Кейда, более толстый, чем у кого-либо здесь. Одной мысли о том, как он безжалостно вонзается в мою задницу, достаточно, чтобы я почувствовала слабость.
Я с трудом сглатываю и киваю.
— Хорошо.
— Хорошая девочка. — Дин гладит меня по волосам. — Если ты будешь моей хорошей питомицей, Афина, с тобой больше никогда
