он, как всегда в минуты удивления. — Карапет в омоложенном виде. Ноги удлиненные, состояние гибкое». Сидалковский не верил своим глазам и на всякий случай протер их кулаками, от которых пахло огуречным кремом. Голос у Карапета тоже был другой. Нежный как армянский национальный музыкальный инструмент.
— Ия! — подала руку незнакомка.
— И вы? — переспросил Сидалковский, прижавшись губами к мягкой хрупкой ручке.
— Ия, а не и я, — поправила его женщина, похожая на классическую картину: красивая, но холодная.
— А-а! Вот оно что! А я думал, что и вы дочь Евдокии Капитоновны!
— Вы не ошиблись: и я.
— Очень рад. Но в ее списке таких имен не числится.
— Я — Надежда.
— Это уже лучше. Надежда вселяет веру в будущее. Не так ли? — оживился Сидалковский, стараясь немедленно вынуть из рамки эту писаную красавицу. — На ловца и зверь бежит.
— Что? — строго переспросила она и села, как хозяйка дома № 2.
— Так я о себе. Цитирую Шекспира. Скажите, вы любите Шекспира? — решил повести светский разговор Сидалковский.
— Я люблю Чехова, — Ия ответила коротко и по-деловому.
«Такую из рамок вынимают либо немедленно, либо никогда», — глядя на нее, думал Сидалковский. Но для этого нужно, прежде всего, самому выйти из них.
— Вашей мамочке не будет до утра, — он повел разведку словом. — Считайте, что вам повезло…
Ия бросила на него стереосмотрение:
— Это вы называете «повезло»?
— Еще бы! Неужели вы откажетесь провести эту последнюю майскую ночь в таком обществе, как я?
— Вы же, однако, нахал!
— Я просто честнее других: не ханжа и…
Ия поднялась и подошла к зеркалу, поправляя на голове густые черные косы. «Это уже что-то значит!» — Сидалковский вынул бутылку коньяка, быстро нарезал лимон, щедро посыпая его сахаром.
— Ничто так не сближает людей, как коньяк. — Белая пластмассовая пробка глухо ударилась о пол.
— Вы так думаете?
— А вы?
Ия не ответила.
— У вашей мамы противоположный вашему характер. Она говорит, а я молчу. С вами же наоборот, Сидалковский подал ей фужер с коньяком, а в рюмку налил минеральной.
— Я так много не пью.
— Это коньяк. Кстати, армянский. Если я не ошибаюсь, вы к Армении имеете какое-то отношение?
— Вы много говорите, — перебила его Ия.
— Вы правы, — Сидалковский наклонил фужер, но коньяк задержал во рту, не спуская с нее глаз, как кот с мыши. «Хорошая и «неизвестная», как у Крамского».
— Мне пора. — Ия отдернула юбочку с черным лоснящимся поясом и большой медной жестью, сверкавшей, как пуговицы у солдата первого года службы.
«Фигура — как гавайская гитара, — подумал Сидалковский. — Дом без такой женщины — все равно, что аквариум без золотой рыбки. Неужели она сейчас уйдет?..» Евграф подошел и нежно положил руки на ее овальные плечи. Она повернулась и посмотрела на него своими темными, как два ствола охотничьего ружья, глазами. Мол, а что дальше? Сидалковскому стало жутко и неловко, но отступать было уже поздно.
«Целоваться, — подсказывал ему внутренний голос. — Это единственный и давно испытанный метод заполнять вынужденное молчание после первых минут знакомства».
— На брудершафт, — предложил Сидалковский.
Ия взяла фужер, их руки переплелись. Поцелуй получился длинный и хмельной, как армянский коньяк с пятью звездочками.
Сидалковский подхватил Ию на руки и понес к широкой, как ипподром, кровати.
…Мрачное июньское утро Сидалковский прощался со свободой и одновременно отмечал три события: день своего рождения, день своей женитьбы и день потери независимости. Свобода отмечала только одно событие — прощание с Сидалковским.
Все три события были фиктивными, потому что на самом деле Сидалковский родился на две недели позже, чем это событие было зарегистрировано нотариусом, женился на две недели раньше, чем того требовало поданное в загс заявление, а потеря независимости, как думал Евграф, носила чисто формальный характер.
Сидалковский утром, несмотря на то, что небо висело смутное, матовое, не терял свойственного ему оптимизма, шутил, сыпал остроумиями и бросал киновзгляд на Ию чаще, чем того желала Тамара.
— Одним праздником отметим три больших даты, — говорил он. — День рождения, день женитьбы и день развода.
Тамара хмурилась, потому что такая перспектива ее, видимо, не радовала. Зато светлела Ия, хотя ничего конкретного не видела даже в перспективе. Сидалковского все тянули за уши, но не все понимали, что это должно быть чисто символическим. Только Ия подошла, послала ему короткий, но укоризненный взгляд кинозвезды и одновременно опытного метрдотеля, чьи надежды не оправдал посетитель, который (по внешним признакам) должен дать чаю.
Все давно сбежали вниз. Сидалковский остался со своей свободой один на один — попрощаться с ней. Свобода еще была с Евграфом, но он ее уже не видел. «Свобода — понятие абстрактное, паспорт — конкретное. И эта конкретность уже лежит у меня в кармане», — похлопал он себя по штанам.
В конце концов Сидалковский был доволен последствиями обмена. Не знал он только одного: свобода теряется легко, а борется с трудом. Но он был в том возрасте, когда его ровесники действуют отчаянно, быстро и безрассудно.
Сидалковский стоял у окна в позе Колумба и, не торопясь, завязывал галстук. Возле разваленного временем и уличными сорванцами кирпичного подъезда со старыми, скрипучими, как все в доме Карапет, воротами стояли украшенные черными, словно ботинки у Сидалковского, «Волги» и сигналили. Но Евграф на них не реагировал. Потому что бывают в жизни минуты, когда хочется допечь хоть чем-нибудь людям, которые, кажется, и не причинили тебе зла, наоборот делают добро, но злость на них все равно хочется согнать. Такую роль в женатых играют чаще всего женщины, на которых неизвестно чем разъяренные мужчины, возвращаясь с работы или от любовниц, внезапно начинают кричать. Сидалковскому еще не было на ком сгонять свою неожиданную ярость и потому, развернувшись, изо всех сил хлопнул огромной тарелкой об пол.
— К счастью! — сказал он и помчался вниз, где водителя такси не терпелось до загса больше, чем Сидалковскому.
В передней «Волге» возле сердитого шофера-таксиста, вероятно думавшего о дневной выручке, особенно о карманнике, сидела разрумяненная и счастливая мама Карапет. Позади, как и в тот первый день, когда Сидалковский ступил на асфальтированную землю столицы, формальная царевна его сердца — Тамара. В белой фате. Но больше всего в ней привлекала внимание не фата, а яркий пенопластовый цветочек с разноцветными лепестками, который удивил бы даже Мичурина, если бы он его увидел.
Когда Тамара вздыхала, цветочек так подпрыгивал на груди, что казалось, лепестки вот-вот облетят. Но клей БФ-247, по-видимому, был из экспериментальной партии «Только качество», и потому все держалось на месте. Невеста сидела невеселая и разочарованная, потому что знала заранее, чем эта
