к нему Фрол всем телом, — желаю тебе когда-нибудь попасть… в тюрьму без решеток.
С этого дня Фрол Курганов еще больше ушел в себя.
Из рассказов Юргина Фрол знал, что случилось на квартире у Захара, после того как он увел Стешку. Собственно, там ничего не случилось, если не считать, что самому Юргину Филимон Колесников раздробил переносицу. Едва Купи-продай с кнутом зашел в комнату. Филимон, словно ждал его, поднялся, схватил за грудки и рванул от дверей на середину избы.
— Что это за фокус ишшо! — еле удержался на ногах Илья. — Я… хе-хе… с добрым словом, с приглашением.
— Ну? — бледнея, спросил Захар и поднялся со скамейки. Его всего трясло.
Юргин не торопясь оглядел оставшихся в темноте гостей, сказал, поклонившись:
— Приглашаем теперича на свадьбу… на настоящую свадьбу… по поводу законного бракосочетания девицы… то есть… хе-хе, бывшей девицы Стешки с Фролом Петровичем Кургановым…
Разогнуться сам Илюшка не успел — ему помог Филимон. Помог и, не отпуская, тяжело, как железной болванкой, ткнул ему дважды в лицо. Юргин не почувствовал еще боли, а Филимон замахнулся в третий раз. Но между ними встал Захар.
— Убью паразитов! — хрипел Колесников. — Дом Фролки по щепке разнесу!
Захар оттолкнул Филимона, пошатываясь, добрел до скамейки, почти упал на нее. И только тогда сказал шепотом:
— Не надо. Я знал… чувствовал…
— Нет, что это вы, Илья, делаете, а? — удивленно крутя шеей, спросил Устин Морозов. И повернулся к людям: — Что это они, а?
— А-а-а! — снова ринулся Филимон к Юргину.
Илья, пятясь, выскочил в сени.
— Р-разнесу! По щепке! — ревел Филимон сзади, гулко топая по мерзлому снегу. Он, может, настиг бы Юргина, но его догнали выскочившие из избы люди, повисли на нем. — Пустите, говорю! Пустите, дьяволы! — вырывался Филимон.
Купи-продай сдернул вожжи с плетня, огрел жеребца и на ходу, боком, упал в сани…
С Захаром Большаковым Фрол встречаться долгое время избегал, почти до весны ходил без работы.
— Жизня… Гуляй себе! Хоть тросточку заведи, — усмехнулся Морозов.
Залечивший нос Илья Юргин хохотал:
— На племя, должно, выделил тебя Захарка! Ишь, в работу не впрягает, как жеребца-производителя!
— Шутки вам! — угрюмо ронял Курганов. — А мне жрать скоро нечего будет.
— Пососи на ночь Стешкину губу — да спать, — посоветовал однажды Юргин.
Фрол опешил даже, быстро вынул затяжелевшие руки из карманов:
— Ах ты, слизь зеленая!..
— А что? Раз ты не требуешь работы у председателя… — поддержал вдруг Юргина Устин Морозов. — Он тебя не только в тюрьму посадил… без решеток этих, но еще и голодом морит. Тюремникам-то хоть баланды наливают…
Фрол, и без того бывший на взводе, сорвался и побежал в конторку к председателю.
Захар встретил его спокойно, только выпрямился за столом да покатал желваком на худой скуле. Выслушав несвязные выкрики Фрола, сказал:
— Скотники нам требуются.
— Скотники?! — воскликнул Фрол. Ему вдруг показалось, что неспроста Большаков предлагает ему эту работу. — В отместку, значит? Быкам хвосты крутить?
— Не хочешь быкам — крути лошадям. Конюхи тоже нужны. Вся работа в колхозе такая…
— Л-ладно! — зловеще произнес Фрол. — Посмотрим еще, кто кому больнее мстить будет…
— Мне больнее уже не сделаешь…
— Это посмотрим. Во всяком случае постараемся, — пообещал Фрол на прощание.
На другой день с утра пошел на конюшню.
Со Стешкой по-прежнему жил как чужой. Завтракал, глядя в чашку, уходил молча на работу. Редко-редко скажет разве слово-другое за ужином. Сапоги снимать ее не заставлял больше, разувался сам, но спать с ней ложился как с бревном.
— Фролушка… Долго ли… — начала было она как-то зимой.
Но он бросил ей коротко:
— Не вой.
— Думала ли я о такой жизни, когда от Захара…
— О чем думала, того и добилась.
Это был у них первый, самый продолжительный после свадьбы разговор.
Конец зимы и весну прожили по-старому. Стешка иногда начинала прежнюю песню, что не на такую жизнь надеялась, что в доме ничего нет. Но Фрол или отвечал прежним «не вой», или ничего не отвечал.
Летом Стешка развела полный двор цыплят и гусей. Фрол, проходя по двору, со злостью пинал неповоротливых, распаренных квохтушек и шипящих, как змеи, гусынь. Но когда Стешка принесла откуда-то поздней осенью четырех розовых поросят, он спросил:
— А это зачем?
— К весне выкормлю, лето погуляют, а к следующей зиме деньжат огребем…
Фрол ничего не сказал. Но, выбрав время, когда Стешки не было дома, перерезал всех поросят, а заодно всех кур во главе с петухом, всех гусей, оставленных на расплод. Поросячий визг и ошалелые куриные крики стояли над всей деревней. Когда прибежала побледневшая Стешка, он объяснил ей коротко:
— Чтоб не слыхал я больше хрюканья да кудахтанья. Развела тут вонищи!
Стешка как стояла, так и села на заснеженное крылечко, опустив чуть не до земли руки, словно и их надрезал Фрол.
Месяца два после этого ходила как прибитая. Он молчком — и она молчком. Наконец разжала свои резиновые губы:
— Ну что же… Так-то вроде и лучше. Не как иные-некоторые. Охозяйствовались, словно прежние кулаки. А ты — бедняк-пролетар.
Удивленно глянул Фрол на жену, хотел вроде спросить, что, мол, сие значит — «бедняк-пролетар», да махнул рукой. А назавтра и вовсе забыл об этом разговоре.
Перед Новым годом объявили, что скоро будет отчетно-выборное колхозное собрание. На собрания Фрол ходил, слушал, о чем спорят, но сам в споры никогда не вступал.
— Нынче осенью-то перестояла полоса пшеницы за глинистым буераком, — сказала вдруг Стешка утром того дня, на которое назначено было собрание.
Фрол громко и сердито фыркнул у рукомойника, выгнув горбом широкую спину.
— Намолотили с той полосы, говорят, всего шестьсот пудов. А ежели на недельку бы раньше, всю тыщу взяли бы, — продолжала Стешка, подавая ему завтрак.
— Тебе-то откуда знать? Счетовод выискался!
— Так ураган повыбил пшеницу. Сам Захар говорил — тыщу пудов худо-бедно уродило. И коли бы
