Князь Михаил Михайлович Голицын за время командования Украинской армией составил из мелкой местной шляхты шеститысячный корпус ополчения–милиции. Он, конечно же, ни о какой такой гвардии и не думал, но в 1730 году из этой милиции выбрано было 2000 человек и из них составлен гвардейский Измайловский полк — по названию села Измайлово, любимого местопребывания Анны Ивановны. Как видите, даже в этом, казалось бы, полная преемственность от Петра — заводится новый гвардейский полк и называется по одному из подмосковных сел… Но на этом кончается сходство.
Князь Голицын рассчитывал, что ему поручат и выбор офицеров… Но это не ему, а Карлу Густаву Левенвольду, брату Рейнгольда Левенвольда, поручили набрать остальных офицеров «из лифляндцев, эстляндцев и курляндцев и из русских». А шотландец Кейт, перешедший из испанской службы в русскую, назначен подполковником Измайловского полка. Фактически всё в полку делал именно он, а вовсе не К. Г. Левенвольд, то есть получается, был угнетаем временщиками, даром что иноземец.
Желание завести «своих» гвардейцев более чем понятно; ведь
«…почти все правительства, сменявшиеся с смерти Петра I до воцарения Екатерины II, были делом гвардии; с её участием в 37 лет при дворе произошло 5 — 6 переворотов. Петербургская гвардейская казарма являлась соперницей Сената и Верховного тайного совета, преемницей московского Земского собора»
[21, С. 132].
Ну и убогий же преемник, говоря между нами, у Земского собора! Почему это стало возможным?! Как получилось, что гвардия стала такой мощной политической силой?! Да потому, что гвардия стала настоящей партией Дворянства. То есть сами дворяне, скорее всего, не поняли бы такого определения… по крайней мере, многие из них не поняли бы. Дворяне того времени прекрасно знали, что такое партия в карточной игре — скажем, в «фараон» или в экартэ, но вот о политической партии имели самое смутное представление. И все–таки гвардия была партией русского дворянства и силой, вполне способной отстаивать интересы этого сословия.
Гвардия была самой организованной частью дворянства и при необходимости могла стать нешуточной военной силой.
Гвардия была самой образованной частью дворянства, а гвардейцы — самыми культурными и знающими людьми в Российской империи, кроме разве что ученых монахов (ведь светской науки в Российской империи еще нет, и Ломоносов за ней вынужден ехать в Германию).
Гвардейцы лучше всех других дворян представляли себе реалии государственной службы, тонкости политического устройства Российской империи и ее международной политики, династические проблемы и придворные интриги. Каждый гвардеец много раз видел царя вблизи, и если даже не общался с ним, то мог наблюдать и делать выводы. Причем среди гвардейцев всегда были те, кто разговаривал с царем не раз и не два, и говорившие с царем и его ближайшими приближенными жили в. той же казарме и делились с товарищами тем, что узнавали.
В гвардии смешивались все группы дворян — от людей с историческими фамилиями и обширными имениями до простолюдинов, которым еще предстояло выслужить дворянство, и, может быть, только к концу жизни. Здесь, в гвардейской казарме, исчезал наивный снобизм Рюриковичей и «худородные» поднимались до повседневной службы и дружбы с недавними потомками бояр.
Все они общались между собой, обменивались мнениями, вырабатывая ту общественную позицию, которая была самой приемлемой для всего дворянства в целом, всех его категорий. Гвардия имела и возможность, и силы для того, чтобы отстаивать интересы дворянского сословия, и она делала это теми средствами, которые находились в её распоряжении.
И гвардия все больше и больше начинает осознавать, какую силу она из себя представляет. Действительно, Екатерину I посадили на престол гвардейцы. Против Петра II они ничего не имели, потому что был он, как–никак, внуком Петра I по прямой мужской линии. Анна Ивановна села на престол, потому что от её воцарения дворяне много чего ожидали. Понимают ли это гвардейцы? Даже если и не понимали в год смерти Петра I, сама жизнь заставляет их осознавать, что происходит.
В 1725 году гвардия еще легко идет туда, куда ей покажут начальники — Бутурлин и Меншиков. Пока она — только орудие в руках вышестоящих. Но уже в 1730 году это далеко не так. Гвардия хочет играть собственную роль, роль дворянского авангарда… и она ее успешно играет!
Допустим, с 1730 по 1740 год частные мнения по любым поводам в Российской империи как–то не очень поощрялись, это вам не январь 1730–го! Но у гвардейцев очень даже есть свои мнения по разным поводам, и если в годы правления Анны Ивановны они вынуждены молчать, то сразу после ее смерти языки развязываются.
Еще царствует всесильный регент Бирон, еще страна не отошла от действий Тайной канцелярии, а некий гвардейский капитан Бровцын на Васильевском острове собрал толпу солдат и с ними горевал о том, что регентом поставлен Бирон. Кабинет–министр Бестужев, поставленный на должность Бироном, с обнаженной шпагой погнался за Бровцыным, и тот еле успел спастись в доме Миниха (а Миних и не подумал его выдать).
Подполковник гвардии Пустошкин подговорил многих, в том числе и гвардейских офицеров, подать челобитную о назначении регентом принца–отца, Антона Брауншвейгского.
Пустошкин хотел подать эту бумагу через кабинет–министра князя Черкасского (князь был одним из активнейших деятелей 1730 года, это запомнилось). Но князь Черкасский выдал Пустошкина Бирону… Пустошкин и его товарищи сгинули в недрах Тайной канцелярии — режим «анновщины» уже ослабел, но тут–то возникали уже реальные угрозы для Бирона, а в таких случаях он шуток не терпел. Этих гвардейцев били кнутом, давая по 15, 16, 17 ударов, потом сослали.
(В скобках отмечу, когда гвардейцы в ночь на 9 ноября 1740 года выбили Бирону несколько зубов, они, надо полагать, и про Пустошкина тоже очень хорошо помнили; ох, царедворцы, не ссорились бы вы с гвардейцами!)
В 1740 году, идя от присяги Ивану VI, царю–ребенку, гвардейцы толковали о принцессе Елизавете, и некий капрал говорил при большом стечении народа:
— Не обидно ли? Вот чего император Петр I в Российской империи заслужил: коронованного отца дочь государыня–цесаревна отставлена.
Свои политические убеждения, конечно, имели и самые скромные по своему положению люди, вовсе не только гвардейцы. Когда Манифест о воцарении Ивана Антоновича и о регентстве Бирона пришел в канцелярию Ладожского канала, некий писарь был навеселе. Ему говорят: мол, поди приведи себя в порядок. А тот и отвечает: «Не хочу — я верую Елизавет Петровне».
Гвардия выражала мнения всех этих людей, вплоть до дремучего племени сельских помещиков, и действовала от их имени.
Не случайно же Бирон жаловался на строптивость гвардии, её несговорчивость и своевольство, обзывал гвардейцев «янычарами». Впрочем, «янычарами» их стали называть европейцы еще при Екатерине I. Им эта кличка казалась очень обидной, но, в конце концов, турецкие янычары были и прекрасными воинами, и сословием довольно образованным, и очень преданны султанам… С точки зрения Бирона, строптивость была качеством всего русского дворянства (если так же думала и Анна» вполне понятно, что именно она пыталась выжечь в России своей Тайной канцелярией).
И уж конечно, Бирону не нравилось вовсе не то, что гвардейцы — это злые янычары. Они были не его янычарами, вот в чем была основная причина нелюбви к ним. Причина, по которой Бирон все свое короткое регентство спал и видел, как бы ему отделаться от гвардии.
«Зачем это в гвардии рядовые из дворян? — рассуждал Бирон. — Их можно перевести офицерами в армейские полки, а на их место набрать гвардию из простого народа…»
При нем в Семёновском и Преображенском полках появилось много гвардейцев из простолюдинов, — Бирон хотел разбавить оппозиционное дворянство. Кстати, вот прекрасная иллюстрация того, как неглупые вроде бы люди могут «в упор не замечать» закономерностей, по которым живет общество. В данном случае Бирон совершенно не видел (может быть, не желал видеть?), что гвардия совершенно непринужденно «переваривает» своих худородных членов и что простолюдины в гвардии вовсе не стремятся составить какую–то особую свою партию; наоборот, все их силы направлены на то, чтобы поскорее стать до конца «своими»…
Бирон даже подумывал о переводе гвардейских полков на окраины страны, и это желание разогнать гвардию в самой большой степени побудило гвардейцев так легко пойти за Минихом против Бирона.
Интересно, что если Анна считала русское дворянство оппозиционным, а Бирон боялся гвардии, то иностранные наблюдатели считали как раз гвардию очень надежной и основной опорой правительства.
Гвардия казалась иноземным наблюдателям самой лояльной силой, на которую престол может опираться в первую очередь уже потому, что гвардейцев ставили во главе доимочных отрядов, и они честно выполняли свои функции.
