И довольно быстро понял, что его в самом деле толкнули – или попросту грубо потрясли за плечо. В спальне стояла темнота, но на фоне окна – штору он, конечно же, не задернул, ни к чему было – явственно виднелся силуэт человека, и кто-то цепко держал его за оба запястья, а чья-то бесцеремонная рука шарила под подушкой, и склонившиеся над ним были вполне материальные, это уже не сон, это самая доподлинная явь…
– В чем дело? – недоуменно спросил он.
– Молчать, тварь! – шепотом рявкнул кто-то в самое ухо. – Мозги вышибу! Молчать!
В висок ему упиралось что-то твердое, холодное и вроде бы округлое, судя по ощущению.
Кирьянов поежился – дело в том, что предмет, вошедший в непосредственное соприкосновение с виском, чрезвычайно напоминал пистолетное дуло. Насколько удавалось определить, по комнате осторожно передвигались три-четыре человека, не меньше.
– Тихо, тихо, – негромко произнес над ним другой голос, уверенный, властный и насмешливый. – Не надо дергаться. Не жульманы в гости зашли, не гоп-стопники, а вполне приличные и где-то в чем-то милые и душевные люди… НКВД, управление «Кассиопея». Доводилось слышать о таком заведении, господин Гурьянов? Только, я вас умоляю, целку не строим… Свет.
На столике щелкнул выключатель его собственной настольной лампы, и ослепительный свет ударил в лицо. Он зажмурился, что помогло плохо. Кто-то передвинул лампу, и глазам немного полегчало, теперь свет бил на постель в ногах.
Твердый предмет отодвинулся от виска, но вместо этого оба его запястья крепко прижали к постели цепкие, умелые и сильные лапы. От субъектов, державших его за руки, пахло табаком, одеколоном и гуталином.
Скрипнул передвигаемый стул, кто-то уселся рядом с постелью – обладатель того самого начальственно-насмешливого голоса.
– У нас совершенно нет времени, Гурьянов, – сказал он холодно. – Поэтому беседу придется вести в быстром темпе, чечеточном, я бы выразился, уж безусловно не танго… Нет у меня времени танцевать с вами медленное танго.
– Что вам…
– Что нам нужно? – понятливо подхватил голос. – Уж, безусловно, не часы с ночного столика. Расклад простой: вы мне быстренько рассказываете, кто передал в Амстердаме мальчикам Троцкого папку с документацией по альтаирскому направлению… и мы, очень может случиться, расходимся вполне мирно. Конечно, не буду лукавить, предварительно мы бюрократическим образом оформим некие нежные отношения. Это – если не вздумаете вилять. Прежде чем извиваться, надобно вам знать, что Мирского мы повязали, как пучок редиски. В Киеве, не дожидаясь, когда пересечет границу. Буду с вами предельно откровенен, дружище: с Максом так не получилось, ваш Максик обладал неплохой реакцией и стрелять умел, так что не удалось живьем… Но Мирский выболтал столько, что вам и запираться, в общем, глупо… Ну? Кто попятил папку, я уже знаю. А вот кто передал ее Левиным мальчикам – пока нет. Но горю желанием узнать… Исповедуйтесь, родной!
В его голосе звучала серьезная, нешуточная деловитость. Все происходившее никак не напоминало ни сон, ни розыгрыш…
– Да послушайте вы…
– Слушаю. Кто был в Амстердаме?
– Это ошибка какая-то…
– А я ведь предлагал по-хорошему, – грустно сказал невидимый собеседник. – Что там у него по ориентировке, Коля? Пассивной педерастии не отмечено?
– Да нет, – торопливо ответил кто-то другой. – Баб дерет, как нормальный.
– Это великолепно, – задумчиво произнес человек, определенно бывший здесь старшим. – Это замечательно… Упрощает задачу. Хоть он и не Кащей Бессмертный, но смерть у него в яйце…
В круге света появилась рука в черной кожаной перчатке. Кирьянов прекрасно видел рукав старомодной гимнастерки – из хорошего материала, светло-зеленый, с вышитой красным и золотым эмблемой на рукаве. Там были щит и меч, там были серп и молот, но центральное место занимала восьмиконечная звезда с разновеликими лучами, в точности такая, как на рукаве его собственного кителя… Все это было настолько нелепо и жутко, что у него пропал голос.
Простыня отлетела в сторону, рука в черной перчатке обхватила его гениталии и легонько надавила, самую чуточку, но и этого хватило, чтобы взвыть от тупой боли. Правда, один из стоявших по бокам тут же зажал ему горло, и вопля не получилось.
– Это, как вы понимаете, легонькая демонстрация, – сказал старший. – Но если ты мне начнешь целку изображать, давану уже по-настоящему, от души. Только хрупнет… Ну, ты будешь колоться или как?
– Идиоты! – прохрипел Кирьянов, смаргивая выступившие на глазах слезы от боли. – Кирьянов моя фамилия, никакой я не Гурьянов, при чем тут Троцкий? Вы куда вломились, дуболомы?
– Интересно, – сказал старший, не убирая руки. – Несколько неожиданный поворот беседы…
– Сергей Семенович… – послышался рядом почтительный шепот.
– Ну?
Шепот стал вовсе неразборчивым и откровенно взволнованным.
– Твою мать… – с чувством произнес старший. – Точно?
– Посмотрите вон…
– Вот именно, идиоты, посмотрите! – придушенно произнес Кирьянов, чувствуя на горле сильные пальцы. – В столе, в верхнем ящике, там все написано…
– Коля… – веско произнес старший.
Послышались шаги, легонький скрип выдвигаемого ящика. Кирьянов зло хмыкнул. Там, в верхнем ящике, лежала оформленная по всем здешним правилам грамота на орден, выполненная на левой половине какими-то загадочными знаками, а на правой – классическими русскими буквами. Красивая грамота с голограммами, печатями и эмблемами, где синим по светло-желтому были прописаны его звание и фамилия с именем-отчеством.
– Сергей Семенович… – произнес невидимый Коля убитым тоном гофмаршала, у которого посреди большого королевского приема вдруг упали шитые золотом панталоны, открыв ситцевые трусы в дырках и заткнутую за резинку оных украденную золотую ложку с алмазным вензелем сурового монарха…
– Что?
– Вы уж сами посмотрите…
Старший встал, исчез в темноте. Вспыхнул узкий луч фонарика, послышалась энергичная матерщина. Тут же вернувшись, старший склонился над распластанным Кирьяновым:
– Это что, четвертая плоскость?
Ободренный впервые зазвучавшими в этом голосе нотками неуверенности, Кирьянов злорадно ответил:
– Представления не имею, четвертая или пятая с половиной. Одно знаю: вас, клоунов, здесь быть не должно, вы куда-то не туда забурились, идиоты! Не знаю, как там у вас, не бывал, а у нас Троцкий лет шестьдесят как помер!
– Приятно слышать… – сказал старший, отчаянно пытаясь обрести прежний напор. – Ну, полежите пока…
По комнате метались уже три луча сильных фонариков. Кто-то вышел в кабинет и вскоре вернулся, протянул испуганно и тоскливо:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
