Джона Кэбота, кажется, никто не помнил об истории в Новом Орлеане.
Кэбот смотрел прямо перед собой, словно у него были свои причины не одобрять эту тему.
Грант дружелюбно улыбнулся.
— Во всех троих подозреваемых на сегодня мы можем проследить общую черту — генетическое происхождение из Африки, Азии и Южной Европы, которая настолько далеко на юге, что близка к Африке и Ближнему Востоку. Нельзя ожидать от них тех же моральных свойств, Джордж, что от нас с вами. Или Кэбота. Или от вашей очаровательной племянницы.
Лилли заметила промельк нерешительности перед тем, как он включил ее в перечень следующим кивком головы.
— Или от нашего прекрасного стрелка, прелестной мисс Бартелеми.
Кэбот окинул ее беглым взглядом.
— Похоже, французов тоже скоро попросят перестать размножаться.
Грант ощетинился.
Вандербильт медленно, как будто у него одеревенела спина, повернулся к ним.
— Если я правильно понял ваши предположения…
— О том, что некоторые человеческие расы просто состоят из выродившихся людей выродившихся наций, особенно более темных оттенков — так это уже доказано. Со склонностью к воровству. К насилию. К убийству.
— Господи боже, — взорвался Кэбот. — Да это же вы цитируете нам Фрэнсиса Уолкера, это их псевдонаука. Позвольте посоветовать вам предоставить президенту MIT учить вас счету, или чему там еще, и пойти со своей наукой куда-нибудь еще.
— Ну, знаете, Кэбот, придержите свой нрав.
— Мой нрав не самое страшное. И он обычно не выдерживает идиотизма.
При виде ярости Гранта Лилли подобралась — и увидела, что Джордж сделал то же самое, словно ожидал, что дальше в ход пойдут кулаки.
Но вместо этого Грант лишь разгладил свои усы. И улыбнулся.
— Я не думаю, что подобное поведение достойно джентльмена. Научная терминология, — он подчеркнул оба слова, — не должна вызывать разговоров на повышенных тонах.
— Научная болтология, — огрызнулся Кэбот. Его лицо густо, опасно покраснело.
— Это биологический детерминизм, ничего более. Мы, автохтонные викинги, так называемые homo europeus, во время тяжелых зим в степях и лесах Северной Европы изжили в себе дефективные гены и породили расу людей, отличающуюся жизненной силой, трудолюбием и разумностью.
— И вы, Грант, ее наилучший представитель? Вот к чему вело все это — к вашему эго?
— Мы — это всего лишь то, что предназначено нам нашими генами. И никакое образование, никакие сентиментальные рассуждения социальных служащих, никакая религиозная жалость к бедным и слабым этого не изменят.
— Нет. — На сей раз это был голос Джорджа, и он прозвучал так резко, как Лилли никогда еще не слышала от него — как будто это слово было пощечиной. — Вы не правы. А ваши идеи недемократичны.
— Но вы сами, Вандербильт, являете превосходный пример — ваше голландское происхождение, трудолюбие и ум вашего деда, вся та генетика, что получила развитие в вашей семье, зарабатывая — и заслуживая — ее состояние.
Лилли напряженно затаила дыхание.
Подняв с земли палку, Джордж швырнул ее с такой силой, что от неожиданности все на секунду замерли на местах — кроме Седрика, который пустился за ней.
— Я вот что скажу, Грант: у меня нет и никогда не было никакого желания изгонять из Билтмора гостя. Особенно одного из национальных лидеров по охране природы. Человека, с которым у меня много общих друзей.
В горном воздухе отчетливо повисло но.
— Так что, возможно, по следам сегодняшней беседы нам стоит прийти к согласию в отношении трех вещей.
— И это?
Джордж начал загибать пальцы.
— Первое, что нападение на мистера Берковича — это ужасно. Второе — что преступник должен быть найден.
— Безусловно. А последнее?
— Что, возможно, вызывающая восхищение забота об охране природы, которой вы посвящаете себя, в будущем составит лучшую тему наших бесед.
— Единственная цель всей моей работы, — невозмутимо заметил Грант, — это сохранение всего хорошего. И предоставление возможности процветания всему наилучшему.
Отвернувшись, Кэбот сердито вскочил на свою лошадь.
— И при этом неважно, что — или, вернее, кого — вы истребите по пути. — Он пустил своего жеребца в галоп и остановился подождать остальных только на дальнем краю поля.
Грант прокашлялся, его тон остался невозмутимым и ровным. Лилли представила себе масло, льющееся с кончиков его усов.
— Но, конечно же, я буду следовать всем требованиям нашего любезного и гостеприимного хозяина.
Никто не проронил больше ни слова. А Джордж, как заметила Лилли, вперил сердитый взгляд в Синие горы впереди.
Лилли была рада, когда железные подковы коней зацокали по кирпичам — это скрывало напряженное молчание, в котором они доехали до самого парадного входа в дом.
Конюх, Марко Бергамини, потянулся к поводьям лошадей. Она не хотела смотреть ему в глаза, но, спешившись, оказалась с ним прямо лицом к лицу.
Его глаза горели. Буквально взрывались.
Как будто, подумала она, какая-то ярость лишала его покоя. И как будто эта ярость была направлена на нее.
Принимая у нее поводья, он сделал шаг влево от лошади, поближе к Лилли.
— Вы, — сказал он так тихо, что никто больше не мог расслышать, — вы из Нового Орлеана.
Ей стало трудно дышать. Значит, ее воспоминания в тот день, когда Джордж нанял Бергамини, были правдой. Этот итальянец и его маленький брат были частью той ночи факелов и смерти. И, как ни невероятно, находились под самым ее окном.
Значит, этот итальянец мог знать, кто она. И что мог организовать ее отец.
И мог скоро начать мстить.
Тогда, возможно, ей придется принять вызов.
Глава 21
Сол только потянулся за скребницей, и тут она вошла и скользнула к нему с какой-то своей тайной, манящей целью. Бросив скребницу, он схватил ветошь и стал втирать масло в потрескавшуюся кожу старого седла. Втирать изо всех сил.
Сол и представить не мог, что нужно от него дочери Мориса Бартелеми, зачем она явилась сюда совсем одна. И точно так же он не имел представления, узнала ли она в нем одного из тех сицилийцев, которых обвинили в убийстве Хеннесси, и одного из тех, кто убежал из тюрьмы в ночь линчевания и беспорядков. Он проследил за ее взглядом.
Лилли лениво озирала седельную, словно в ее распоряжении был весь день, чтобы стоять тут и наблюдать за ним. Как будто она — одна из длинных рук ее отца. Ну, разве что более красивая — и, может, в той же мере смертельная.
С полки, где лежало седельное мыло, она взяла лист бумаги. Он потянулся, чтобы забрать его у нее.
Она приподняла брови.
— Марко, это твоя работа? Этот рисунок здания?
Он помедлил. Сомневаясь, может ли доверять ей. Скорее всего, нет. Но он мог сказать правду хотя
