письмо через пару минут после его отправки.
Я отъезжаю в сторону, подальше от мужчины, громко расхваливающего все достоинства своего текущего портфеля акций, при этом щеголяя в броских красных штанах с маленькими бульдогами на них, очках, прикрепленных к макушке какой-то веревкой, и попивая Маргариту с лаймом на основе пива «Бад». Я открываю письмо.
Дэниел,
Видишь, теперь я уверен, что мы на одной волне. Ты знаешь своего соседа? Который из другой страны? Ты же знаешь, что у него, наверное, работа лучше твоей? Или, по крайней мере, когда-то будет. Я не расист, ничего такого. Я ненавижу расистов. Но давай не будем себя обманывать, Дэниел. Это не время для нас с тобой.
На прошлой неделе одна из учителей в старшей школе Атенс написала статью для университетской газеты. Там говорилось о том, как сложно ей учить белых мальчиков. Она конкретно отметила: «белых мальчиков». Почему она сказала, что это сложно? Представь себе, Дэниел: «Они совсем не стараются и ждут поощрения». Все мальчики в подростковом возрасте такие говнюки. Но она выделяет именно нас. И потом, если бы один из этих учеников сказал: «Эй, из-за вас мне стало стыдно, что я белый», знаешь, что случилось бы? Они бы выгнали его из школы!
Я не нацист, Дэниел. К черту нацистов. По морде им надо давать. Но подумай об этом, Дэниел. Есть учителя, которые считают, что их работа заключается не столько в преподавании, сколько в том, чтобы говорить глупым подросткам, что они мудаки просто потому, что они белые. В тот единственный момент в жизни ребенка, когда ему нужно, чтобы его обняли, сказали, что все будет хорошо, что он может стать кем угодно, вместо этого ему говорят, что он лично ответственен не только за свои проблемы, но и за проблемы всех окружающих. Неудивительно, что он зол. Просто дышать воздухом и ходить по земле уже почему-то делает нас мудаками.
Почему я должен получать по лицу каждый раз, когда выхожу из дома, просто потому что я белый? Ты чувствуешь, будто у тебя куча преимуществ перед другими? Я уж точно нет.
Просто иногда меня это злит. Не просто иногда. Это меня очень, на хер, злит. Очень. Я не хочу зацикливаться только на теме расы. Дело не только в этом. Во всем. В том, как девушки смотрят на тебя, черт, как все смотрят на тебя. Словно все они знают какую-то шутку, неизвестную тебе. Это насмешка; они насмехаются над нами. Они думают, что знают лучше. Но это не так. Я ЗНАЮ ЛУЧШЕ. Люди мило улыбаются, но они не милые. У меня есть что предложить этому миру, но они не хотят слушать. Им все равно. Им до лампочки. От этого мне хочется кричать. А тебе хочется от этого кричать? Ты должен так себя чувствовать. Я вижу, что ты так себя чувствуешь. У нас больше общего, чем, как я думаю, тебе кажется, Дэниел.
Это еще одна вещь, которую Ай-Чин понимает. Они видит меня, как никто. Она слушает. ОНА СЛУШАЕТ. Все остальные, ты можешь говорить с одинаковой громкостью, одинаковым тоном, с одинаковым ритмом прямо им в ухо, и они все равно не услышат. Но она услышала. Она слушала с самого начала. С ее появлением весь дом кажется другим. У меня наконец-то есть кто-то, кто понимает, что я хочу сказать. Кто понимает, что мне есть что сказать. Я начинаю думать, что люблю ее, Дэниел. Вау. Ты первый человек, которому я это сказал. Это приятно говорить. Она тоже меня полюбит. Может, уже любит. Может, она еще этого не знает. Но так и будет.
С ней все поменялось. Мне меньше хочется кричать. Все стало… спокойнее. Я не знаю, как я жил без нее. Я не могу без нее. Теперь все намного лучше.
О! Я думаю, она тебя помнит. Я спросил ее, видела ли она кого-то, когда шла на занятия в то утро, и она сказала да, видела. У меня ушло некоторое время, чтобы это из нее вытянуть. Но я вытянул. Так что это было интересно.
Всего наилучшего,
Джонатан
40.
Наверное, пора заканчивать с этой перепиской. Я поощряю то, что поощрять не стоит. Пусть звонки в полицию были притворством, но с Джонатаном явно что-то не так, и быть так близко ко всему этому кажется не такой уж хорошей идеей. У него либо психический срыв, либо… что-то.
Просто на всякий случай, я пересылаю письмо Джонатана Андерсону с подписью «этот чувак перебарщивает». Полицейские, должно быть, все время сталкиваются с такими чокнутыми. Меня утомляет одна мысль об этом. Но опять же: мне интересно, что Андерсон думает о чокнутых вроде меня, которые продолжают переписываться с другими чокнутыми.
Игра разгромная. Как и обычно. Я не так много знаю о футболе, но по тому, сколько людей расходятся, так и не зайдя на стадион, видно, насколько серьезным будет противостояние, а сегодня это маленький процент.
Трэвис и Дженнифер с радостью пропускают игру, вместо этого лениво бросая друг другу мяч, выпивая по шоту каждый раз, когда Джорджия забивает гол, иногда проходя мимо меня, чтобы убедиться, что никто меня не опрокинул, уединяясь где-то, когда никто не смотрит, и возвращаясь, попахивая… ну, тем, чем обычно пахнет от Трэвиса.
К перерыву между таймами, когда Джорджия выигрывает 27-7, а большая часть вышедших на пикник болтается по улицам и уже не способна начертить свое имя на земле палкой, я устал и готов ехать домой. Я заставил Трэвиса снять мой дурацкий костюм, что серьезно уменьшает уровень новизны, который я могу предоставить, и толпа уже заметно поредела. Три года назад я бы с радостью продолжал сидеть здесь и наблюдать за разворачивающимся в Атенс безумием, может, тайком спорил бы сам с собой на то, кто из окружающих отключится первым, но я все это уже видел, и у меня просто нет тех сил, которые были раньше. Вечерняя октябрьская прохлада, даже в Джорджии, в эру глобального увеличения температур, сказывается на мне больше, чем мне хотелось бы признавать. Часам к шести вечера я начинаю немного хватать ртом воздух, когда вдыхаю, и хоть это совершенно не смертельная угроза – это просто небольшой ком, першение, мелкая жаба в горле – люди склонны пугаться, видя это. Всегда лучше отправиться домой, прежде чем пьяные люди начнут косо на тебя поглядывать, будто есть небольшая вероятность,
