это ясно: каркас истории о ненавистнике, одержимом желанием причинить как можно больше зла объекту своей ненависти – эта история забавно похожа на отношение Юлиана к своему дядюшке – а еще бы оставил тоскливое стремление бросить пить, снедающее обладателя того голоса, в рассказе Санчеса, довольно похоже имитирующего стиль Джона Чивера. Да, вот это я бы сохранил, но одновременно изменил бы личность самого Вальтера, который обрел бы в собственной душе и в своем разнузданном себялюбии своего второго врага. И как раз первый враг – он будет носить имя Педро, как и в оригинале – упрекал бы его за то, что в силу своего эгоцентричного характера он всегда говорит о самом себе и потому прямо виноват, что не может наделить голосами своих кукол. А прообразом этого первого врага по имени Педро мне послужил бы Юлиан, который, как я заметил, обуян запредельным эгоизмом и спесью, а если и проявляет время от времени талант, то все же остается классическим безумцем, бичующим окружающих за собственные, собственно говоря, пороки.
Если бы когда-нибудь я все же переделал бы «У меня есть враг», то поговорил о той ночи, когда чревовещатель решил проблему единственности своего голоса, осознав наконец, что именно постоянные нападки его ненавистника загоняли его в угол и тем самым заставляли укреплять и усиливать свой единственный голос, подтверждая его мощь всем, что он развивал в своей сценической деятельности, а равно и в частной жизни, и тем самым с каждым днем все чаще рокируясь в сражении против своего ненавистника.
В один прекрасный вечер вопрос решился. Сходка подонков общества. И после запрещенного приема Педро в приходской лотерее выиграл круиз по Тихому океану. Педро уехал. А Вальтер увидел, что его тактика оборонительного эгоцентризма уже не так действенна. А раз она не так уж необходима для защиты, он расслабился и стал освобождаться от себя самого, от своего убогого единственного голоса, от «собственного голоса, столь вожделенного всем, а особенно – романистам», превращаясь в обиталище нескольких голосов, которым и поручил рассказать девять оставшихся историй.
Таким манером Вальтеру я бы дал личность, которой, как мне представлялось, обладал Санчес, а его врагу Педро – склочное и, в сущности, жалкое бытие Юлиана.
В финале рассказа «У меня есть враг» Вальтер будет очень доволен тем, что стал чревовещателем на постоянной основе и просто счастлив, что в нем теперь, кроме него самого, есть еще несколько личностей. Вальтер будет некоей помесью Санчеса и Юлиана с вкраплением отдельных черточек моей скромной и смиренной персоны, а также – твердого и неутомимого нрава кое-каких его кукол. Вальтер будет носить пиджаки с подложенными плечами, белую сорочку (чтобы сбежать, как захочется) и держать в руке бамбуковую трость, куда будет спрятан «яванский зонтик».
Однако все это станет видно лишь к финалу первого рассказа, потому что в начале второго, получившего название «Поединок гримас», в моем Вальтере не будет уже и следа тех разнообразных человеческих тканей, из которых составлена его личность.
Я представил себе стиль, в котором будет начинаться этот переделанный мною рассказ:
«Подумайте о чревовещателе. Он владеет искусством говорить так, что кажется, будто голос исходит от кого-то другого, стоящего на известном расстоянии от него. Однако не попади он в наше поле зрения, его искусство не доставило бы нам никакого удовольствия. И, стало быть, потому его очарование заключается в том, что он одновременно присутствует и отсутствует; он становится особенно и именно самим собой, когда одновременно он – кто-то другой. А едва лишь опустится занавес он – не тот и не другой. Последуем же за ним теперь, когда в одиночестве идет он в глубокой ночи, и ни один из двоих не отстал, и, значит, есть кто-то третий, неведомый нам, но тот, о котором мы хотели бы знать, куда направляет он свои стопы. Однако из-за бороды, ирландской кепки и темных очков да еще и в полумраке трудно разглядеть лицо этого существа, разъятого на части…»
[ОСКОП 26]
По чистой случайности – на самом деле мы говорим «чистая случайность», когда не знаем, как это могло случиться, однако подозреваем, что тут не обошлось без Бюро корректировки, оставшегося в тени, или есть и другое, более убедительное объяснение, которое тем не менее мы принять не согласны – итак, по чистой случайности под вечер, читая «Саму» Антонио ди Бенедетто[47], я наткнулся на фразу, заставляющую думать, что Боланьо читал и, быть может, даже очень внимательно и неоднократно читал Фолкнера, потому что сходство удивительное:
«Был тот тайный час, когда небо блещет сильней, потому что люди спят и никто не смотрит на него».
27
Утром, воспользовавшись тем, что небо затянуто облаками, я совершил приятную прогулку по Койоту. Присовокупил к ней покупку утренних газет, похихикал с киоскершей (в то утро она была особенно весела и игрива), приветствовал хозяина закусочной и владельца «Карсона», приобрел пять яблок в лавочке экологически чистых продуктов, повстречался с пенсионерами-завсегдатаями бара «Тендер». Словом, это был триумф обыденных событий, которые так легко ложатся на страницы дневника. Обыденные события – это именно то, в чем я нуждаюсь хотя бы время от времени, тем паче что они лишь кажутся обыденными и позволяют дневнику проглотить этот роман, так упорно подстерегающий меня во тьме сельвы, которая, как мне иногда кажется, подступает к самому дому.
Светло-серое небо с синеватыми тенями под каждым облаком. Велосипед с поврежденным передним колесом. Торжество обыденных подробностей. Ролан Барт сказал как-то, что для любого личного дневника возможен только один успех – пережить битву, хоть это и будет означать отдаление от мира. Алан Паульс[48]: «Любой дневник – это буквальное воплощение зомби, живого мертвеца, существа, видевшего все и все пережившего, чтобы рассказать об этом».
Поскольку большинство испытанных временем клиентов «Тендер Бара» – в иной день их бывает человек пять, а в иной набирается и семеро – курят непрестанно, то весьма вероятно, что они желают повстречать смерть именно на этой тропе. Как правило, самым говорливым оказывается Дарио, морской инженер, давным-давно ушедший на покой, и, вопреки обыкновению, сегодня у него изо рта не торчит сигара. С ним я знаком лучше, нежели с остальными, что и позволило мне под каким-то предлогом подсесть в то утро к этой компании. Дарио рассуждал о своей летней простуде, сообщая, что это пустяки, ничего серьезного, однако она его угнетает, потому что в июле не должно быть насморка, а тут еще и
