На батарее все было спокойно. Шестидюймовые гаубицы надежно укрыты в лесу, люди спокойны и уверенны. Поручик Демин ценил и уважал своих солдат и видел в них не бесправных нижних чинов, а товарищей по оружию. В артиллерии вообще отношения между солдатами и офицерами были более ровными, нежели в пехоте, – обслуживание сложной военной техники требовало высокой общей грамотности, и фейерверкер тяжелого дивизиона выгодно отличался от рядового стрелкового полка, для которого самой хитроумной машиной была обыкновенная борона.
Артиллеристы отдыхали. В яме горел небольшой бездымный костер, вокруг которого сидели солдаты, и только Игнатьев, осанистый мужик в годах, еще раз протирал ветошью двухсполовинойпудовые снаряды, разложенные на земле неподалеку от орудий, уставивших в темнеющее небо свои кургузые зевластые жерла. Это был уже ритуал – особой нужды в подобном священнодействии не было.
– Хороши поросята, ваше благородие, – сказал он, заметив Демина, – ужо порадуем завтра австрияков ветчинкой тротиловой.
«Да, порадуем», – подумал поручик, вспомнив свое изумление при виде количества снарядов, доставленных на батарею перед наступлением. Четыре тысячи гранат – стреляй, не хочу, пока стволы не выйдут из строя! И приказ – снарядов не жалеть, кончатся – подвезем еще. «Снарядный голод», кошмар пятнадцатого года, остался в прошлом – батарея Демина могла непрерывно вести огонь в течение суток (если, конечно, не отвлекаться на еду и сон).
Когда Демин подошел к костру, солдаты было встали, но он остановил их движением руки:
– Сидите, братцы. Отдыхайте, день завтра обещает быть трудным.
Не желая мешать, поручик отошел в сторону и присел на траву, глядя на багровый закат и покусывая сорванную травинку. «Кровь на небесах, – подумал он, – та, что прольется завтра». Стояла умиротворенная тишина, и до слуха Демина доносились обрывки негромкой беседы солдат, сидящих у костра.
– Третьего дня, сказывали, сам Брусилов приезжал. Лазал на передовую вместе со своими штабными, выглядывал в бинокль австрийские окопы. Сухощавый такой, жилистый, шустрый, в себе уверенный. «Побьем, говорит, супостата, непременно побьем!»
– А что? Очень даже возможно. Силищу-то какую собрали… И главное дело – бомб у нас теперь в избытке, есть чем дорогу мостить пехтуре.
«Если мы не подавим австрийские пулеметы и не порвем проволочные заграждения, – размышлял поручик, – пехота наша не пройдет: поляжет вся, как есть поляжет. Значит, мы должны так перепахать вражеские окопы, чтобы оттуда некому было стрелять. Тогда стрелки дорвутся до рукопашной и повыковыривают недобитых австрияков штыками – только так. А голой грудью на пулеметы идти бессмысленно – наши молодецкие атаки четырнадцатого года оборачивались кучами трупов при почти полном отсутствии результата. Теперь-то мы ученые – после того, как кровью умылись. Да и не одни мы получили этот урок – и немцы, и наши просвещенные союзники поначалу тоже немало своих положили, когда дуриком перли в атаку в полный рост. Страшная это была наука…»
Он вынул папиросу, хотел закурить, но передумал. Посмотрел еще раз на догоравший закат, поднялся и пошел в свой блиндаж: перед завтрашним днем просто необходимо было хорошо выспаться.
* * *
Юго-Западный фронт, 22 мая 1916 года
Что бы ни говорили, а нельзя не признать, что подготовка к этой операции была образцовая, для чего потребовалось проявление полного напряжения сил начальников всех степеней. Все было продумано и все своевременно сделано.
Брусилов А.А. «Мои воспоминания»
Генералу Брусилову не спалось: давало о себе знать нервное напряжение, в котором он находился последний месяц. «Все ли сделано? – в который раз спрашивал он себя, и сам же отвечал на этот вопрос: – Да, сделано все».
Прорвать мощную оборону противника, глубоко зарывшегося в землю и опутавшего все подступы к своим окопам густой паутиной колючей проволоки, очень трудно. Брусилов отдавал себе в этом отчет и поэтому требовал от подчиненных максимальной продуманности планов – любую упущенную мелочь придется оплачивать русской кровью, и еще неизвестно, не зря ли будет литься эта кровь. Весь район расположения австрийских войск был изучен с помощью разведки, причем не только наземной, но и воздушной. Аэропланы кружились над головами солдат, и те рассматривали причудливые летающие сооружения, которые были еще в диковинку. Сделанные с аэропланов фотографии неприятельских позиций были увеличены и развернуты в планы, удивлявшие русских офицеров своим непривычным видом. В рощах и лесах затаились батареи тяжелой артиллерии прорыва – огненный молот, предназначенный сокрушить австрийскую оборону. И шло по ночам окопное рытье: саперы трудолюбивыми кротами вгрызались в землю, подтягивая линии русских траншей к вражеским на двести – триста шагов и уменьшая «зону смерти», которую предстояло преодолеть атакующим.
И все время, пока шла эта кропотливая работа, сам Брусилов, его начштаба генерал Клембовский и штабные офицеры почти постоянно находились на позициях, проверяя и перепроверяя, – командующий фронтом теребил всех, от командиров полков и дивизий до командующих армиями.
Даже со всеми пополнениями Юго-Западный фронт не имел и полуторного общего превосходства над австро-венгерскими войсками эрцгерцога Фридриха, а по тяжелой артиллерии уступал противнику втрое. Для достижения успеха требовался нестандартный ход, и Брусилов его нашел.
Отказавшись от принятого в то время способа прорыва на узком участке фронта при сосредоточении на выбранном направлении превосходящих сил, главком Юго-Западного фронта выдвинул идею прорыва позиций противника нанесением одновременных ударов на нескольких участках при максимально возможной концентрации сил на одном-двух главных, заранее выбранных направлениях. Такая форма прорыва лишала противника возможности определить место нанесения главного удара и не давала ему маневрировать резервами. А наступающая сторона – естественно, при условии соблюдения скрытности, – получала возможность полностью применить принцип внезапности и сковать силы неприятеля на всем фронте и на все время операции.
Командующие армиями Юго-Западного фронта не сразу приняли брусиловский план: новое всегда пробивается с трудом. Первоначально его одобрили только генералы Сахаров и Крылов, командовавшие 11-й и 9-й армиями, затем командарм-7 Щербачев. Дольше всех упирался Каледин: его 8-й армии предстояло действовать на острие главного удара. И все-таки Брусилов сумел убедить и Каледина – убедить, а не заставить: по мнению Брусилова, успех невозможен при неверии в него главных исполнителей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
