Читаем без скачивания Бабы строем не воюют - Евгений Красницкий

Пока мальчишки на негнущихся ногах проковыляли несколько шагов до лавки и обессиленно рухнули на нее, Анна, все так же тяжело опираясь локтями на колени, не произнося ни слова, внутренне давила в себе женский протест против того, что она только что проделала с ними. Да, душа не принимала, все ее естество восставало против этого.

Впрочем, не все – разум твердил: «Так надо! Жалей, оберегай, будь ласкова, справедлива – все это не помеха боярству. Но внутри будь тверда. И когда потребуется, спуску не давай – это сейчас они пока мальчишки, а пройдет несколько лет, и станут войском. В том числе и твоим, если сумеешь все правильно сделать. А начинать надо вот с этих четверых. Напугать ты их уже напугала, в горнило смертного ужаса опустила, и сейчас ради любой, даже призрачной надежды они готовы на что угодно, только скажи. Дай им эту надежду – и они станут твоими всецело и бесповоротно».

– Вот что, ребятки. Есть у нас с вами один выход, да только не знаю, справитесь ли вы…

– Ты только скажи, матушка-боярыня, все что угодно… – Киприан окончательно принял на себя роль старшего среди провинившихся. – Приказывай, все исполним!

– Я ведь тоже из рода Лисовинов и могу вас ни мужам, ни волхве не выдавать, а сама все решить. – Голос Анны сейчас звучал совсем иначе, не так, как в начале разговора; не лязг железа в нем слышался, а боль и тревога за детей. – Непросто будет, сами понимаете: придется мне перед мужами свое право на такое решение отстаивать и доказывать, что вы в моей, материнской власти. Неизвестно еще, согласятся ли со мной, но постараюсь – какая же мать детей на казнь выдаст.

– Матушка, по гроб жизни рабами твоими будем! Всем богам… – Киприан запнулся, но тут же поправился: – Каждодневно Господа о здравии твоем молить станем…

«Верно я его старшим назвала: быстрее всех соображает, и соображает как нужно. Остальные еще и мысли собрать не могут, не то что сказать хоть слово. Видать, не случайно именно он стучался в дверь и первым вошел».

– Да о чем ты? – Анна всплеснула руками. – Детей защищать – материнский долг. Но если уж беру все на себя, то и вы теперь мои и только мои… – Она помолчала, лицо ее построжало, и отроки опять затаили дыхание. – Знаете, наверное: есть у старшины Михаила опричники, коих особо учат, из остальных отроков выделяют, но притом и спрос с них особый. Так вот, быть вам моими опричниками. Это значит, что приказы наставников и начальников вы должны исполнять так же, как и остальные отроки. Но превыше всего для вас должно стать мое, материнское слово. Поняли, что сие значит? – Анна оглядела сразу подобравшихся отроков. Смотрели они сейчас на нее как завороженные, у двоих и рты приоткрылись.

Первым, как она и ожидала, отреагировал Киприан – толкнул локтем в бок своего соседа и негромко скомандовал:

– Встать! Смирно! – потом повернулся и уже совершенно бодрым голосом рявкнул: – Приказывай, матушка-боярыня!

– Ну что ж. – Анна тоже поднялась на ноги. – Слушайте мой первый приказ: урядником моих опричников назначаю отрока Киприана. Подчиняйтесь ему так, будто я сама велю. Но виду, что он ваш начальник, не подавать нигде, никогда и никак! О том же, что здесь говорилось, не должен знать никто! Единственное, что вам дозволено, – рассказать об этом на исповеди отцу Михаилу. Любой, кто проболтается, немедленно лишится моей материнской защиты и благоволения, а также благословения Божьего! – После краткого молчания боярыня жестом подчеркнула чрезвычайную важность предстоящего действа. – На колени! Целовать крест на соблюдение тайны и повиновение мне и только мне!

Приказ отроки исполнили, но боже, как непривычно им, недавним язычникам, вставать на колени даже не перед Богом или его изображением, а перед смертным человеком, бабой! Как путались они, вылавливая из-за ворота нательные кресты, но не было ни малейшего сомнения, что клятвы их искренни, и будут исполнены даже под угрозой смерти.

– В ближайшее воскресенье поедете со мной в Ратное, к отцу Михаилу. И там, благословением Божьим, освободит он вас полностью… повторяю, ПОЛНОСТЬЮ от власти Великой Волхвы. Отныне вы уже не ее, а Божьи и мои. Запомните раз и навсегда и помните это всю жизнь: опричные труды ваши угодны Господу, и Он способен защитить вас от любого волхвования.

Анна ждала чего угодно: взрыва радости, слез облегчения, недоверия, в конце концов, но ответом ей было полное молчание; лица отроков даже приобрели какое-то туповатое выражение, и боярыня испугалась:

«Не поверили! Не убедила я их! Или… может, боятся поверить? Ждали-то другого…»

Ей было невдомек, что испытанные отроками облегчение и радость от ее слов вошли в противоречие с тем, что вложила в их головы Великая Волхва, и разум их просто не успевал справиться с такими сложностями.

«Ладно, остальное отец Михаил по своим местам расставит, слово Божье все преодолеет».

Так и не дождавшись внятного ответа на свои слова, она продолжила:

– А сейчас ступайте. На все расспросы отвечайте, что гневалась я на вас, но не так чтобы очень сильно, потому как вина ваша намного меньше вины Кузьмы: он для вас начальный человек, а вы всего лишь ему подчинились. Ваше дело теперь хранить тайну и продолжать учебу, но так, чтобы стали вы самыми лучшими, самыми умелыми. Все, ступайте.

«Вот этому все охотно поверят: Кузька-то от меня с расквашенной физиономией выскочил, а вы целехоньки.

Хорошо, что их несколько человек. Один бы не выдержал, хоть с кем-то, но поделился бы, тяжело в их возрасте тайны хранить. А так они друг с другом шушукаться смогут. Лишь бы не подслушал никто. Ну да ладно, я с ними о том еще не раз поговорю».

И опять Анна сидела в своей горнице, прислушивалась к удаляющимся шагам, обдумывала только что произошедшее и прикидывала, как ей теперь поступать с поверившими (поверившими ли?), но почти незнакомыми ей мальчишками. Снова и снова вспоминала, как помертвели лица отроков, когда она про волхву заговорила, сравнивала с тем, что сама когда-то испытала, взглянув в глаза этой ведуньи, и через это и страх мальчишек становился ей чуточку понятнее.

Снова и снова боярыня натыкалась в своих воспоминаниях на глухое молчание и туповатое выражение лиц отроков. Непонятно. Она не этого ждала, не этого добивалась. Когда Кузька понятно и ожидаемо превратился в испуганного заплаканного мальчишку, Анна этого и хотела, этим и удовлетворилась – внешний вид и поведение племянника стали такими, какими в ее понимании и должны были быть. И Дарену, и Листвяну она тоже привела в тот вид, которого ждала и добивалась. Про девиц уж и говорить нечего – по несколько раз в день в надлежащую ипостась приводить приходится, а по внешнему виду и поведению прекрасно видно, удалось это или нет. А вот с этими мальчишками…

«Опять ты, Анюта, сама перед собой неумехой выставилась! Да сколько ж можно-то? А как было не выставиться? Девиц-то как облупленных знаю, по малейшей мелочи понимаю их настроение и мысли, племянников тоже – с колыбели их во всяких видах видывала, даже и подкармливала, когда у Татьяны на двоих близнецов молока не хватало. И с бабами вроде Дарены и Листвяны… всякое случалось, иной раз не то что без рукоприкладства, а даже и без слов схватывалась, но всегда могла поражение от победы отличить. А вот с отроками, в языческих обычаях взращенными…»

Муж, особенно воинский, словами Киприана: «Встать! Смирно! Приказывай, матушка-боярыня!» – наверное, удовлетворился бы, а вот Анне этого не хватало. Дело в том, что все эти слова, движения и вообще весь воинский настрой мальчишки выучили совсем недавно, а вот что у них лежит в глубине, Анна себе представляла очень плохо, а потому не знала, в какой вид они должны прийти после ее слов и действий.

Что под бравым видом и заученными словами воинских команд и обращений можно спрятать какие угодно чувства, она знала прекрасно. Для женщины вполне привычно с покорным видом выслушивать то, что ей говорят муж или старшие, кивать, когда хочется возражать, и соглашаться, даже если так и подмывает взяться за скалку. И не менее привычно, выслушав все, поворачивать дело по-своему, порой так, что никто и не поймет, почему так вышло. А и поймет, так все равно уже поздно что-то менять.

Вот и старалась Анна понять, чего от этих, пока еще совсем чужих для нее отроков можно ждать, чтобы знать, чего от них надо добиваться.

Когда-то только привезенная Фролом в Ратное Анна буквально наткнулась на то, что не знает, как правильно вести себя с холопами. Нет, подневольные-то люди у батюшки Павла Петровича были: закупы, еще чем-то обязанные ему, но сами людишки вольные, да и наемных работников отец Анны умел держать в кулаке. Порой и не угадаешь, кто закуп, а кто нет. А вот холопов у себя купец Павел не держал – невыгодно, кормить надо, как всех, а работают из-под палки, своего интереса в работе не видят. Если и попадались холопы – жизнь купеческая по-всякому поворачивается, то проще их продать, чем морочить себе голову такими хлопотами.