- Я его знаю и уже разговаривала с ним. Это подручный брата Кадфаэля.
Она окинула Годит пристальным взглядом, от которого не укрылись грязные подтеки слез на щеках и тяжелое дыхание, и быстренько отвела служанку в сторону.
С первого взгляда, еще не услышав просьбы о помощи, Элин поняла, что ее гость в отчаянии.
- Заходи в дом, - пригласила она. - Давай я помогу тебе с этим - что там у тебя? Констанс, закрой дверь.
Они оказались внутри, в относительной безопасности. Вокруг были деревянные стены, и яркий солнечный свет проникал сквозь оставленное открытым обращенное на восток окошко.
Девушки стояли, не сводя друг с друга глаз. Элин - воплощенная женственность от макушки до пят, в голубом платье, с облаком распущенных золотистых волос, и Годит - загорелая, одетая в штаны и тунику с чужого плеча, с растрепанными короткими волосами, перепачканная и вспотевшая.
- Я пришла попросить тебя об убежище, - без обиняков заявила Годит, за мной охотятся воины короля. Если они найдут меня, то заполучат ценную добычу. Я не Годрик, мое имя Годит. Я дочь Фалька Эдни.
Пораженная и тронутая, Элин позволила себе еще раз скользнуть взглядом по выцветшей мешковатой одежде, скрывавшей стройное тело, затем посмотрела на решительное, гордое лицо беглянки, и искорки заплясали в ее глазах.
- Тебе лучше отойти отсюда, - промолвила она рассудительно, кивнув в сторону открытого окна. - Пойдем в мою спальню, подальше от дороги. Там тебя никто не потревожит, и мы сможем спокойно поговорить. Да давай сюда свою ношу, я тебе помогу.
Девичьи руки перенесли сокровища Фиц Аллана в заднюю комнату, куда и Адам Курсель не осмелился бы войти, а уж кто-нибудь другой и подавно. Элин тихонько прикрыла за собой дверь. Годит присела на лавку и почувствовала, как мышцы ее расслабляются и напряжение спадает. Она прислонилась головой к стенке и подняла глаза на Элин.
- Ты ведь понимаешь, что я считаюсь врагом короля. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя были неприятности. Может быть, долг повелевает тебе выдать меня?
- Ты ведешь себя благородно, - ответила Элин, - но не беспокойся, никаких неприятностей у меня не будет. Я уверена, что и сам король вряд ли был бы обо мне хорошего мнения, вздумай я предать тебя в его руки. Господь свидетель, я этого не сделаю, и не стану при этом думать, что совершаю подвиг. Располагайся здесь, отдыхай, а мы с Констанс позаботимся, чтобы сюда никто не вошел.
Брат Кадфаэль ухитрился отстоять заутреню и первую обедню и дождаться конца собрания капитула (которое, по правде сказать, в этот день было необычно кратким), сохраняя безмятежное выражение лица, хотя мысленно он казнился и кусал себе локти, дивясь, с чего это он впал в такое благодушие, что чуть царствие небесное не проспал, а в результате позволил противнику получить преимущество.
Ворота были закрыты, и из монастыря никого не выпускали. Раз он не мог пройти этим путем, то и Годит, конечно, не могла тоже. Солдат на другом берегу не было видно, но Кадфаэль не сомневался, что за рекой обязательно будут следить. Если Годит взяла лодку, то куда же она могла поплыть? Во всяком случае, не вверх по течению: в том направлении ручей на значительном протяжении течет по открытой местности, да и дно у него неровное, каменистое - не самое подходящее для такого суденышка. Монах боялся, что вот-вот донесутся громкие крики, возвещающие о поимке беглянки, и каждая прошедшая минута дарила ему некоторое облегчение. Хорошо, что девчонка сообразительная, и похоже, успела удрать вместе с сокровищами, только вот куда - одному Богу известно.
На собрании капитула выступил аббат Хериберт. Голос его звучал устало, речь была краткой и полной разочарования. Он рассказал о том, что королевские солдаты заняли монастырь, и призвал братьев во всем повиноваться мирским властям, сохраняя достоинство и силу духа. Аббат объявил, что принятый распорядок должен соблюдаться, если только этому не помешают незваные гости. Лишиться благ земных, пояснил старец, ничто для тех, кто взалкал вечного спасения.
Брату Кадфаэлю, по крайней мере, можно было не волноваться за свой урожай - маловероятно, чтобы король потребовал десятину с его трав и снадобий, хотя, наверное, не отказался бы от бутылки-другой вина. Затем аббат отпустил братьев, наказав им спокойно предаваться обычным своим занятиям до начала мессы.
Брат Кадфаэль вернулся в свой сарайчик и, чтобы отвлечься, занимался всякими мелочами, какие подворачивались под руку, тогда как голова его была занята совсем другим: даже среди бела дня Годит могла благополучно перейти ручей вброд и спрятаться в ближайшем лесу, но ей было бы не под силу утащить и сокровища - мешок был слишком тяжел. Скорее всего, она предпочла замести все следы, захватив и казну, и лодку. Однако Кадфаэль был уверен, что она не могла уплыть дальше впадения ручья в реку, иначе бы ее уже схватили. Каждая минута, не приносившая дурных вестей, добавляла ему крупицу надежды. Но где бы ни находилась девушка, она нуждалась в его помощи.
А ведь оставался еще и Торольд - там, за сжатыми полями, на заброшенной мельнице. Успел ли он почуять неладное и спрятаться в лесу? Кадфаэль искренне надеялся, что это так. Пока же оставалось только ждать да помалкивать. Но если к вечеру обыск закончится, и с наступлением темноты ему удастся отыскать беглецов, то этой же ночью их надо будет отправить на запад. Момент для этого наступит самый благоприятный - солдаты устанут, обшаривая аббатство, и будут рады как следует отдохнуть, ограбленные горожане станут плакаться друг другу, сокрушаясь об убытках, а монахи истово возносить хвалу Всевышнему за то, что испытание наконец закончилось.
Задолго до мессы Кадфаэль вышел на большой двор. На войсковые подводы грузили мешки из амбаров, возле конюшен суетились фламандцы. Перепуганные гости аббатства, собравшиеся было в обратный путь, тщетно пытались упросить королевских фуражиров оставить им лошадей, которых сочли пригодными для армии. Исключение делалось лишь для тех, кто мог доказать, что они состоят на королевской службе. Правда, самых уж неприглядных кляч не тронули, зато одну из аббатских телег вместе с упряжью прибрали заодно с наваленными на нее мешками с зерном.
Кадфаэль заметил, что у ворот происходит нечто странное. Большие ворота, предназначенные для подвод, были заперты, но в одной из створок была небольшая дверца. И надо же - кто-то набрался смелости стучать в нее и требовать, чтобы его впустили. Поскольку это мог быть кто-то из своих, например, посыльный со сторожевого поста у часовни Святого Жиля или из королевского лагеря, дверь открыли, и в узком проеме показалась Элин Сивард. В руках она держала молитвенник, белая шапочка и строгий траурный плат покрывали золотистые волосы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
