Вчера мы видели милую m-me Пурцеладзе и ее очаровательного маленького мальчика. Она такой молодец! Она получает известия от мужа — он, слава Богу, жив, но она не знает, тяжело ли он ранен и как с ним обращаются, об этом он не смеет писать, но, слава Богу, он жив.
Я пролежала 2 часа на балконе, и Аня сидела со мной. Бэби катался в своем автомобиле, а затем в маленьком шарабане.
Я приняла сегодня своего Княжевича[215]. Он хочет вернуться к уланам — через ставку. — Но он, бедняга, боится, что не сможет больше командовать полком, так как не в состоянии ездить верхом из-за печени. — Он думает искать какой-нибудь другой службы, так как поступить иначе считает бесчестным по отношению к полку. — Дорогой мой, совсем весна, так прелестно. Благословляю тебя и целую бесконечно, от всей глубины моего любящего сердца.
Навсегда твоя старая
Солнышко.
Около 16-ти улан спаслись — двое из них сели на немецких офицерских лошадей и прискакали обратно. — С ними обращались хорошо.
Сердечный привет старику, маленькому адмиралу, Граббе и Н.П. Дети тебя нежно целуют. — Так скучно без тебя, дорогое солнышко нашего маленького дома! Правда ли, что Мдивани[216] получает другое назначение и кто его преемник?
Новый императорский поезд.
Проскуров.
12 апреля 1915 г.
Моя бесценная душка,
Прежде всего самое теплое спасибо за два твоих письма и икону св. Симеона Верх. и за фотографию Бэби, которую я, увы, выронил из ящика, и стекло разбилось. Это случилось в Перемышле. Ну — как трудно быстро описать все, что я видел или, вернее, пережил в последние три дня!
9-го апреля я приехал в Броды, пересекши старую границу. Н. находился уже там со своим штабом. После доклада я закончил свое последнее письмо и бумаги, позавтракал и выехал в моторе, вместе с Н. Было жарко и ветрено. Поднятая нами пыль покрыла нас, как белым саваном. Ты даже не представишь себе, на что мы были похожи! Мы два раза останавливались и выходили посмотреть на позиции наши и австрийские во время первых великих боев в августе прошлого года; множество крестов на братских могилах и отдельных могилках. Поразительно, какие длинные марши армия проделывала тогда с боем каждый день! Около половины шестого мы немножко почистились — на пригорке нас встретил Бобринский, и мы поехали прямо во Львов. Очень красивый город, немножко напоминает Варшаву, пропасть садов и памятников, полный войск и русских людей! Первым делом я отправился в огромный манеж, превращенный в нашу церковь, где может поместиться 10000 человек; здесь за почетным караулом я увидел обеих моих сестер. Потом я поехал в лазарет Ольги; там теперь немного раненых; видел Там. Андр. и других знакомых, докторов, сестер милосердия и пр. из Ровно, — а перед самым заходом солнца подъехал к ген.-губ. дворцу. Там был выстроен фронтом эскадрон моих лейб-казаков. Бобринский повел меня в свои комнаты, некрасивые и неудобные, нечто вроде большого вокзала, такого же стиля, без дверей, если не считать дверей в спальне. Если хочешь знать, так я спал в кровати старого Франца-Иосифа.
10-го апреля. Я выехал из Львова по железной дороге в австрийских вагонах и прибыл в Самбор в час дня; там я был встречен Брусиловым и, к моему великому изумлению, почетным караулом милых стрелков 16-го Одесского полка. Ротой командовал мой приятель фельдфебель, так как все офицеры были ранены, а капитан убит. Когда они проходили маршем, оркестр играл марш, который нам всем так понравился в Ливадии, и я не мог удержать слез. Я поехал на дом к Брусилову; он представил мне весь свой штаб, а потом мы завтракали. После этого я вернулся в поезд и в 4 часа приехал в Хыров, живописно расположенный в горах. Здесь, на большом поле, выстроилась вся масса войск 3-го Кавказского корпуса. Какие великолепные полки! Среди них были мои Ширванцы и Алексеевы Сальянцы. Я узнал только одного офицера и прапорщика. Они прибыли туда всего за день или за два из Осовца, и были очень довольны, что попали в более теплый климат и увидели горы. Я обошел 3 длинных линии по вспаханному полю и чуть не упал несколько раз, так как почва была очень неровная и мне пришлось думать о Дмитрии. Так как времени оставалось мало, то я проехал мимо войск в моторе, благодаря их за верную службу. Меня и Н. страшно растрясло. В поезд я вернулся совершенно охрипший, но я очень доволен и счастлив, что видел их. Часом позже мы прибыли в Перемышль.
Это маленький городок, с узкими улицами и скучными серыми домами, полный войск и Оренбургских казаков. Н. и я, и некоторые господа жили в довольно чистеньком домике, владелец которого бежал перед падением крепости. Местечко окружено горами и вид имеет очень живописный. Обедали мы в гарнизонном клубе, где все осталось нетронутым. Спал плохо.
11-го апреля. Я встал рано и поехал со всей нашей компанией смотреть укрепления. Это очень интересные и колоссальные сооружения — страшно укрепленные. Ни один вершок земли не остался незащищенным. С фортов открываются красивые виды; они сплошь покрыты травой и свежими цветами. Посылаю тебе цветок, который я выкопал кинжалом Граббе. В 12 час. я вернулся в город, пообедал в клубе и поехал другой дорогой на Львов через Радымно и Яворов, опять вдоль полей сентябрьских сражений. Погода все время стояла великолепная.
Ксения и Ольга явились ко мне перед обедом. Я выехал из Львова в 9 ч. 30 м. по жел. дор. и прибыл в Броды в 12 ч. 30 м. ночи. Здесь я пересел в наш поезд.
Нынче я встал поздно, имел обычный доклад и оставил Н. в 2 ч. Прости меня за этот краткий и сухой отчет, но у меня не осталось времени. Благослови Бог тебя, мое возлюбленное Солнышко, и детей, крепко целую вас всех. Неизменно твой старый муженек
Ники.
Царское Село. 13 апреля 1915 г.
Моя жизнь,
Такое дивное солнечное утро! Вчера я пролежала 2 часа на воздухе, сегодня лягу в 12 ч., и после завтрака, наверное, опять. Сердце не расширено, воздух и лекарства помогают, и я, слава Богу, чувствую себя положительно лучше и крепче. Завтра 6 недель, как я уж не работала в лазарете. Вчера командир Бэбиного Грузинского полка просидел со мною полчаса — очень милый человек. Он раньше служил в генер. штабе, начальником пограничной стражи на Кавказе, — расхваливал свой полк и бедного Грабового. Оказывается, Мищенкоупоминал этого молодого офицера в двух приказах (командир представил его одновременно к георгиевскому кресту и оружию). — Я к обеду перешла на диван и лежала до 11 ч.
Представь себе, в лазарете Ольги Орловой был молодой человек, Шведов, сгеоргиевским крестом (немного подозрительно, как мог вольноопределяющийся получить офицерский крест), мне он сказал, что никогда вольноопределяющимся не был, — совсем мальчик на вид. Когда он уехал, в его столе нашли немецкий шифр, — а теперь я узнаю, что его повесили как шпиона. Это ужасно, — а он просил наших фотографий с подписями — я помню. Как можно было запутать такого мальчика? Бэби только что принес немецкую стрелу, которые сбрасывают их аэропланы, — какая она острая! Принес ее Романовский(развеон летчик?) и просил Бэбину карточку. Аэроплан лежит здесь где-то поблизости. Бэби не помнит, откуда его привезли.
Теперь ты, значит, едешь на юг. — Встретил ли своих генералов? Сегодня ты, может быть, уже в Одессе. — Как ты загоришь! Передаю тебе, между прочим, желание Кирилла (он сказал про это Н.П., который передал Ане en passant, потому что думал, что не может прямо тебе сказать), что он надеется, что ты возьмешь его с собой в Севастополь и Николаев. — Я говорю это между прочим, потому что не думаю, что у тебя есть для него место.
Как я рада, что ты увидишь наших дорогих моряков!
Узнай, сколько там батальонов пластунов, тогда я смогу прислать иконы. Наш Друг радуется, что ты поехал на юг. — Он все эти ночи горячо за тебя молился, почти не спал, так беспокоился за тебя — ведь какой-нибудь паршивый еврей мог бы причинить несчастье.
Только что получила твою телеграмму из Проскурова. — Как хорошо, что ты повидаешь заамурских пограничников в Каменец-Подольске! Эта поездка, наконец, приведет тебя в контакт с войсками и даст тебе возможность больше повидать их. Я люблю, когда ты видишь и делаешь неожиданные вещи – не по выработанному заранее плану, ведь это гораздо интереснее. Как много тебе придется описывать в своем дневнике, и только во время остановок!
