Все оказалось на месте. Гимнастерка, шаровары, майка с трусами. Выстиранные и поглаженные. Дырки от пуль заштопаны. Морщась от уколов боли, оделся. Сапоги оказались здесь же – под лавкой. Кое-как намотав портянки, натянул их и выбрел наружу. Двор хутора был тих и безлюден. Только Коля-мехвод сидел на ступеньках и, неловко пуская дым, тянул цигарку.
– Брось! – сказал я, подходя. – Не стоит привыкать.
Он смутился и опустил руку.
– Дай!
Взял из протянутой руки цигарку, затянулся. Жгучий дым крошеного самосада ободрал горло и ударил в голову. На мгновение повело. Я оперся о стену и осторожно присел. Коля смотрел с тревогой.
– Все путем! – успокоил бойца. – Давно не курил.
«И не стоило!» – сказал его взгляд, но сам мехвод промолчал.
– Где танк? – спросил, чтоб сбить возникшую неловкость.
– В лесу. Вы ж сами приказали. Там же тележка и мотоцикл. Замаскированные.
Такого приказа я не помнил. Я вообще ничего не помнил. Только смутные обрывки.
– Что тут было? – спросил осторожно. – Пока лежал?
– Немцы приезжали.
– И?
– Переполох случился. Хлопцы в лесу, здесь только Люба, хозяйка и я. Вас скоренько спустили в подпол, тяжелый вы, товарищ командир! – Коля вздохнул. – Я следом заскочил. Попова в платье была, потому осталась. Они подпол закрыли, сверху половик бросили. Слышу – топот над головой, немцы загергетали. А вы зашевелились, думаю: все! Застонет командир, немцы услышат – и хана! Рот вам закрыл, – показал он ладонь, – а вы зубами – хвать! Больно, но стерпел. Немцы, к счастью, не задержались. Походили, посмотрели, забрали яйца, нахватали курей и уехали. Спешили. Хозяйка до сих пор по курям убивается. Говорит, уж лучше б нам несушек на суп, чем немцам… Еще говорит…
– Так. Отставить кур! Давай сначала, – попросил я. – С той поры, как немцев раздолбали. Ничего не помню.
Он глянул удивленно. Я молча ждал.
– Ну… Эта… Как отъехали после боя, вы, товарищ командир, приказали елку срубить и привязать сзади танка – следы гусениц заметать. У нас же траки плоские, не такие, как у немцев, замести легко. Сделали. Ехали без фар – луна светила. Как добрались, велели танк, тележку и мотоцикл в лес отогнать и укрыть – чтоб ни с воздуха, ни с земли… Следы колес и гусениц замаскировать. Сказали: немцы непременно будут искать. Мы занялись, а вы к дому двинулись. Только не дошли. Вот здесь упали. – Коля указал на середину двора. – Как сноп.
Не помню.
– Мы, конечно, бросились к вам, занесли в дом. Зажгли лампу, а у вас гимнастерка в крови. Отсюда, – Коля указал на грудь, – и до пояса. И сзади. Попова кричит: «Врача!» – хозяйка вспомнила, что в селе фершал есть. Съездили.
– Не стоило! Проболтается.
– Хозяйка сказала: надежный – в Гражданскую за красных воевал. Раны врачевать умеет. Фершал сказал: повезло вам. Пуля вошла сюда, – он коснулся мышцы за ключицей, – а вышла здесь, – он ткнул пальцем в грудь, – наискось. Жизненно важных артиллерий не задела. А вот крови потеряли много. Фершал сказал: надо было сразу перевязать…
– Артерий.
– А?
– Артерий, а не «артиллерий».
– Ну да, товарищ лейтенант, фершал так и сказал.
Я кивнул: надо было подумать. Что еще важного я пропустил?
– Самолет прилетал?
– Вчера ночью. Забрал немца и документы. Хотели вас отправить, но товарищ младший лейтенант побоялся, что помрете дорогой. Вдруг раны откроются. Сказал: лучше здесь. Товарищ Попова поддержала.
– Немцы когда явились?
– В следующий день. Много их наехало: деревни прочесали, в каждый хутор заглянули: искали нас. Но теперь тихо: второй день как никого…
– Постой! Выходит, я…
– Двое суток без памяти пролежали.
Я сплюнул.
– Снедать будете? – спросил Коля.
Машинально кивнул. Он сходил в дом, принес ломоть хлеба и кринку молока. Я почувствовал, что зверски проголодался. Пока ел, Коля сидел рядом и смотрел на меня, как мать на больного ребенка. Довоевался, блин!
– Кто стирал? – Я ткнул в гимнастерку.
– Люба… То есть товарищ сержант, – поправился мехвод. – Все ж в крови было. Я говорю: «Давай я!» – а она – ни в какую! Постирала, выгладила… Две ночи от вас не отходила. Глаз она на вас положила, товарищ командир.
– Угу, – подтвердил я. – Это непременно. Три дня как встретились.
Мехвод ухмыльнулся:
– Пять дней… Только для такого дела и дня хватит. Хорошая девка! За такой не пропадешь…
Он, похоже, собирался развить тему. Надо было соскочить.
– Давно собирался спросить. Почему, Коля, ты не сержант? Мехвод все-таки.
– Не успели присвоить. – Он нахмурился и вздохнул. – Как раз перед войной учебку кончили.
– Не похоже, что после учебки! Водишь отменно!
Климович приосанился:
– Так с шестнадцати лет на тракторе-то.
– Как так?
– Комсомол направил. В трактористы из деревни многие хотели: работа денежная. Меня не брали: годами не вышел и образование три класса.
– Почему три? Ленился?
– Работал сызмальства. У родителей нас семеро, я – старшой. Младших кормить надо? Надо! Вот и пошел помогать. Сначала подпаском, потом – в поле. Но на тракториста выучиться очень хотел. Книжки про машины читал, в МТС ходил. Сначала гоняли, потом привыкли. Я же помогать просился. Ключ подам или ветошь поднесу. Они ремонтируют, а я смотрю, запоминаю. Потом объяснять стали… Мандатной комиссии про устройство мотора рассказал – они дивились. Взяли. Комсомольская путевка помогла. Два года трактористом работал. Потом призыв, посмотрели на документы – и сразу в танкисты. Военком сказал: будь у меня семь классов, в училище направили бы. Командиром стал бы.
– Еще успеешь, – утешил я. – У тебя талант к технике, мотор сердцем чуешь. Таких поискать. После войны доучишься.
– Когда это будет? – вздохнул боец.
«Уже не говорит, что мы немцев одним ударом! – подумал я. – Вправили мозги. На войне это быстро».
– Где Паляница? – спросил, чтоб отвлечь его от грустных мыслей.
– На стрельбище.
– ??
– Хлопцы из села прибежали. Злые. Немцы агронома застрелили – коммунистом был, и еще женщину – жену командира Красной Армии. Гад один выдал. Хлопцы оружие попросили. Младший лейтенант дал – винтовок у нас много, но перед этим решил научить: чтоб не постреляли друг друга.
– Блин!
Попытался вскочить и охнул от боли. Ну, Илья, ну удружил! Да немцы этих пацанов как котят! А после и село сожгут…
– Товарищ лейтенант! – всполошился Коля.
В голове кружилось, так что прислонился к стене. Растревоженная рана ныла. Забылся: резких движений пока нельзя.
Скрипнула дверь. На пороге возникла радистка: растрепанная и испуганная.
– Товарищ лейтенант?!
– Тут! – буркнул я. – Не убежал!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
