и пронзительно, что у меня перехватило горло.
Мы брели по Набережной молча, словно придавленные тяжелыми воспоминаниями. Но постепенно они отпускали, и вскоре мы снова говорили о том о сем.
– А когда ты обратил на меня внимание? – спросила я, правда, против воли получилось как-то игриво.
– Когда ты так сладко спала на подоконнике, – усмехнулся он. – А затем когда сказала, что терпеть таких, как я, не можешь. Ну и, в общем-то, каждый раз, когда встречал тебя.
Ответ мне понравился, особенно последняя фраза. Потом Дима позвал зайти в какое-нибудь кафе, но в этот раз я отказалась наотрез.
– Мне пора домой. И так уже темно. Отец будет в ярости.
– Строгий он у тебя?
– Угу… – я замялась, но все же сказала: – Ты все равно узнаешь, об этом теперь все болтают в школе. Он у меня недавно освободился. Избил там одного, ну и сел.
– Мне жаль. Он тебя… не обижает? – не сразу подобрал слово Дима.
– Да нет, – мне приятна была его забота. – Меня – нет. Ругается только из-за всего подряд.
Я хотела пойти на остановку, но Дима вызвал такси. Мы оба устроились на заднее сиденье, и только там он вновь взял меня за руку. И не выпускал, пока не приехали. Честное слово, это была самая упоительная поездка в моей жизни. У водителя негромко играла старенькая песня «Отель Калифорния», потом что-то ещё такое же лирично-романтичное. В салоне было тепло и уютно. Мы сидели плечом к плечу, переплетя пальцы. А за окном проносились сверкающие огни вечернего города.
***
На следующий день весь класс узнал, какая кара постигла Зеленцову и Бусыгину. И за какие грехи. Рассказывали, что Женькина мать устроила вчера грандиозный скандал, и Ян Маркович её чуть ли с охраной не выпроводил. Хотя, зная наших сплетниц, можно с уверенностью сказать, что наверняка народ сильно приукрасил событие. Однако Лиду с Женькой наказали – это факт. Заставили мыть полы в нашем классном кабинете целую неделю, ну и заплатить мне за испорченную одежду.
Наши, если честно, тоже сволочи. Мало того, что подшучивали над ними весь день, так еще и уходя из кабинета, Шлапаков, а за ним и Окунев плюнули на пол. Я хоть и зла была на Зеленцову, но это момент меня ужасно покоробил. Я даже с Димой потом поделилась, когда мы после уроков пошли гулять. Он ничего не сказал, но лицо сделалось такое, будто ему стало очень противно.
Деньги за одежду, чего я, в общем-то, не требовала и не ожидала, Женькина мать передала мне через классную, в конверте. Пять тысяч одной бумажкой.
Я вдруг почувствовала себя несметно богатой. Наверное, было бы достойно и гордо не взять этот конвертик, но я взяла. Блузку они мне действительно испортили, какое-то сальное пятно на белой тонкой ткани ни в какую не отстирывалось. Так что придется покупать новую. А остальные деньги… в общем, возникла у меня одна безумная идея.
На другой день я подошла к классной и спросила, отчего-то вдруг волнуясь:
– А можно сдать на поездку? Ещё не поздно?
– Ты передумала? – обрадовалась Александра Михайловна. – Вот молодец! Правильно…
И она взялась расписывать, как в лагере будет чудесно, какая там нас ждет насыщенная программа, как в целом замечательно съездить куда-то с родным классом, ведь скоро выпускной… Как будто меня всё это хоть сколько-то волновало. Нет, нисколько. Я хотела до замирания сердца только одного – поехать туда именно с Рощиным.
За эти несколько дней мы невероятно сблизились. Настолько, что я вечером по нему тосковала и с нетерпением ждала утра. А Дима без всякого стеснения брал меня за руку и на улице, и даже в школе.
С ним рядом я чувствовала себя… нет, не просто счастливой. Счастье – это как-то банально и избито в сравнении с тем острым, одуряющим чувством, что я испытывала. Когда он обволакивал взглядом, когда улыбался, когда касался меня, когда говорил что-то хорошее, у меня сердце то выпрыгивало, то переставало биться, честное слово. И, конечно, мне безумно, просто нестерпимо хотелось провести с ним целые выходные.
Я как-то даже не подумала, что он может не поехать. Что у него могут быть свои какие-то причины отказаться от лагеря. Наши ведь всегда рвались на подобные выезды.
Мы гуляли с ним по парку неподалеку от моего дома. Не самое красивое место, но зато здесь уединенно и дворники не торопились убирать опавшую листву. И казалось, будто идешь по мягкому пестрому ковру. А запах пряной свежести кружил и без того задурманенную голову.
– Наши завтра едут в какой-то лагерь, – мимоходом бросил он.
Я остановилась.
– А ты разве не едешь?
– Нет. Я всё такое… не люблю. Да и на выходные обещал уже матери съездить с ней по делам…
Наверное, разочарование так явно проступило у меня в лице, что Дима не договорил. Посмотрел на меня вопросительно.
– Что-то не так?
– Да я думала, что ты тоже поедешь. Наши же классы едут вместе. Я надеялась… ну, хотела, чтобы мы с тобой…
Расстроенная, я запуталась в словах и замолкла.
– Извини, – посмотрел он на меня с искренним сожалением. – Ну, давай в следующие выходные что-нибудь придумаем?
Я кивнула, мол, да, конечно, но, что уж, обидно стало до слез. Лучше бы я тоже не сдавала деньги, потому что ехать теперь сразу расхотелось.
Дима пытался меня развеселить, и я делала вид, что у него получается, но, наверное, не слишком правдоподобно. Он проводил меня домой, на этот раз даже в подъезд зашел, где сегодня, слава богу, было убрано, тихо и не накурено.
– А знаешь, я тут подумал, почему бы и правда не съездить в этот лагерь?
– Ты же не любишь всё такое? – спросила я, не веря счастью.
– Зато там будешь ты, – улыбнулся он.
Какое же,
