Читаем без скачивания Золотой архипелаг - Фридрих Незнанский

Результатом диалога стало то, что Слава Грязнов срочно послал в Питер старшего оперуполномоченного первого отдела Департамента уголовного розыска МВД России капитана милиции Галину Романову. Он знал, что уж кто-кто, а капитан Романова раскалывать умеет! Хватка ее, светлой памяти, тетки Шурочки сочетается у Гали с таким сочувственным взглядом темно-вишневых украинских глазок, что этой чуть-чуть полноватой, но обаятельной дивчине так и тянет выложить всю подноготную. И свою, и чужую… Облегчить душу, одним словом.

АНДРЕЙ АКУЛОВ — ИСА МУСАЕВ. ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

— Будь поосторожней в Горках Ленинских, — предупредил Иса Мусаев.

Этот необычный телохранитель позволял себе говорить Акулову «ты», и от него единственного Акулов это терпел. Продолговатое спокойное лицо Мусаева с горбатым носом и чуть слащавыми полными губами, обрамленное спускающейся на грудь бородой, напоминало лицо средневекового ученого из исламского мира, Улугбека или Авиценны — если бы у малообразованного Акулы могли возникать подобные ассоциации. Мусаеву и впрямь был свойствен почти научный расчет: он не терял головы в самых острых ситуациях. В вооруженной перестрелке он чувствовал себя как рыба в воде, словно из материнского чрева вылез уже с оружием. Дважды спасал Акулова от верной гибели. Глава «Русского земельного фонда» отдавал себе отчет, что Мусаев способен буквально, а не в лживом переносном смысле заслонить его своей грудью. Сказал — сделает.

И, несмотря на эту безупречную преданность, Акулов не любил Ису Мусаева. А за что ему любить человека Ромео? Боясь, чтобы не уплыли из рук вложенные в Акулова деньги, Ромео приставил к нему Мусаева, в обязанности которого входило и надзирать, и защищать, и доносить кому надо, если что. Предательство — оборотная сторона преданности. Но Акулов, сознавая, что связан по рукам и ногам, терпел и это.

— Так кого же мне, по-твоему, остерегаться в Горках Ленинских? — спросил Акулов, закидывая ноги на стол: в неофициальной ситуации он расслаблялся, как умел. — Да, крикни там, пусть принесут выпить.

Выпить Андрею было необходимо позарез: только что с ним беседовали следователи из прокуратуры. Обвинения не предъявили, но душу разбередили здорово. Муторно расспрашивали, перескакивая с одного на другое, то о пропавшей адвокатше Каревой, то о Маргарите Ганичевой, то об ее адвокате Лейкине. Тьфу!.. Акуловскую первую и единственную судимость зачем-то на белый свет извлекли. Он им так и сказал: «Давно это было, аж в советские времена, когда государство не терпело предпринимательства и частной инициативы. А в наше время, когда все изменилось, я работаю на благо общества». Отбиться как будто бы удалось, но безошибочное чувство, что его преследуют, печеночной горечью стояло во рту. Обложили… Снова, как в ранней юности, обложили: наставлены дула винтовок, псы ярятся мокрыми пастями, рвутся из колючих ошейников. А он — посередине их жесткого, сдвигающегося круга — один. Снова один. Думал — сильный, думал, никто его больше не тронет. Олигарх, одно слово! А вот поди ж ты: сейчас время такое, когда и олигархи падают под косой, как трава. А все из-за Маргариты. Она, сука, подсуропила. Совсем, видно, никудышние времена настали, если взбалмошной бабе верят больше, чем ему. У нее, он насквозь видит, тоже рыльце в пуху, что ж ему, за двоих отдуваться? Они с Маргаритой, сказать по-шахматному, совершили размен фигур: адвоката за адвоката. Лейкин был фигурой конченой, чего о нем жалеть? А вот за себя тревожно. И ведь по-глупому тревожно: до Акулова никто не докопается, киллеров нанимал подставной человек через Интернет — не московских, питерских киллеров, для конспирации. Ни одной ниточки, ведущей к «Русскому земельному фонду», не оставил. Андрея Акулова голыми руками не взять! А все же нервишки гуляют. В таком положении дерябнуть лишних градусов — наипервейшее лекарство. Лицо неукоснительного трезвенника Исы, когда он передавал приказ хозяина о выпивке, не отразило никакого неудовольствия. Не его дело обсуждать акуловские привычки. А вот обсуждение безопасности Акулова входит в круг его обязанностей.

— Остерегайся крестьян, — тоном дружеского совета произнес Мусаев. — И председателя колхоза.

— Кого? Жуков этих навозных? — Акулов едва не расхохотался. — Ну, я понимаю еще, людей моей несостоявшейся супружницы Ритки Ганичевой… Но мы ее обезвредили. — Это было не так, но Андрей храбрился — даже перед Исой, даже перед самим собой. — А чтобы навозников? Да они пикнуть не посмеют. Председатель много из себя строит, но и он такой же. Надавлю на него через мальчишку, никуда не денется. Поднесет документы да еще приплатит, чтоб я их взял.

Выпивка прибыла незамедлительно, на подносе с единственной низкой осадистой рюмкой, полной солонкой и изрядным кусманом бородинского хлеба: другой закуски Акулов наедине с собой не признавал. И вин всяческих изысканных терпеть не мог: вина — это для слабаков и баб. К чему он привык в молодости, от того отвыкать не собирался, усматривая в этом особый мужественный шарм (и зная, кстати, что простота вкусов одного из самых богатых людей России производит выгодное впечатление на немногих избранных из внешнего круга, которых он соизволил приблизить к своей персоне). Не торопясь, Андрей наполнил рюмку, задержав дыхание, хватанул. Затем, также не спеша, ощущая горячее тепло, расходящееся по всем жилам, отломил кривой кусок хлеба, просыпав крошки на поднос, и обмакнул его коричневую, насыщенную тмином ноздреватость в соль…

Мусаев, зная, что хозяин не любит, когда кто-то вмешивается в начало его общения со спиртным, молчал, опустив веки — тонкие, морщинистые и лиловые, как у птицы. Но и сквозь них просвечивал горячий проницательный взгляд. А может быть, это казалось сквозь спиртное: в последнее время Акулов ловил себя на том, что стал пьянеть подозрительно быстро. Нервы, нервы все. Вот покончит с «Заветами Ильича», уедет куда-нибудь на море отдохнуть.

Но не раньше, чем покончит. Оставлять такое мерзопакостное дельце незавершенным — все равно что оставлять у себя в тылу вражескую часть.

— Не бойся тех, кто играет по правилам, — подождав, когда хозяин дойдет до нужной кондиции, изрек Иса. — Бойся тех, кто не знает никаких правил: они совершают глупости, они действуют вопреки логике. И потому часто выигрывают. Ты не можешь их заранее просчитать.

— Что же мне с крестьянами делать? Всех перебить?

— Не лучший выход. Пока ты этого сделать не можешь. Но будь настороже. В любую минуту можешь получить удар в спину. Когда загнанное животное видит, что все пропало, оно бросается на охотника.

— Восточные басни, — хмыкнул Акулов, любуясь на свет маслянисто-тягучим содержимым рюмки. Содержимое убывало быстрее, чем хотелось бы. Надо ограничивать себя в выпивке — но, с другой стороны, зачем? Однова живем! — С крестьянами я как-нибудь разберусь, уж ты поверь. Да, вот еще что, Иса, все забывал тебя спросить: правда, что твое имя значит «Иисус»?

— Пророк Иса, — сдержанно и с достоинством подтвердил Мусаев, — у вас его зовут Иисус.

Акулова все-таки разобрал смех. Пьяный, обидный, но он не собирался себя сдерживать.

— Иисус, X3.-X3.-Xcl! Ни хрена себе из тебя Иисус! Мусаев ничего не ответил, но Акулову показалось, что он прошептал несколько слов себе в бороду. Выругался? Или попросил Аллаха дать ему терпение для работы с этой пьяной собакой, для которой нет веры, которая глумится над именем пророка? А, пусть! Пусть он как хочет, а Акулов — такой, какой есть. Всякие телохранители ему не указ. И сам Ромео ему не указ. Нет на свете человека, кто смел бы ему указывать. Что ему председатель? Плюнуть и растереть!

ЕЛЕНА ЛАРИОНОВА — КИРИЛЛ ЛАРИОНОВ. СКОРБЯЩИЕ РОДИТЕЛИ

— Да, — подтвердила старая женщина с вьющимися, до сих пор пышными, хотя и небрежно подстриженными волосами, — этот ремень принадлежит нашему сыну, Владимиру Кирилловичу Ларионову. То есть теперь… наверное, нужно сказать, принадлежал… Он с ним из армии пришел, отсюда и инициалы.

Ее муж, одного с ней роста и такой же седой, кивнул строго и значительно. Родители Ларионова не плакали: они остались сдержанны и тогда, когда узнали, что их покойный сын подозревается в совершении страшного преступления — убийства, и тогда, когда воочию увидели принадлежавшую ему вещь, при помощи которой лишили жизни адвокатессу Елизавету Викторовну Кареву.

Как ни покажется это кому-нибудь чудовищным, супруги Ларионовы не плакали даже на похоронах, видя в гробу на белой гофрированной подушке лицо сына. Такое спокойное, чистое, неповрежденное, словно Володя умер естественной смертью. Ведь изуродованный, размозженный затылок остался скрыт… «Да это же наш сын, наш единственный, желанный сын!» — Елена Кимовна пыталась вызвать в себе живое страдание, чтобы хотя бы им пробить свое неестественное каменное равнодушие, но ничего не получалось. Все равно на заднем плане, препятствуя страданию, стояла простая и безнадежная, однако несущая облегчение мысль: «Наконец-то все кончилось…»