что чудеса возможны.
Но с каждым днём от моей веры будто бы отщипывается маленький кусочек, и её становится всё меньше и меньше.
Глава 30.
— Мррр?
Одуванчикам-тараксумам я уже не удивляюсь. Ничему уже не удивляюсь, пожалуй.
Разве что… заглядывающему в лицо чёрному кудрявому коту. Удивительно то, что иллюзорная шерсть даже на ощупь кажется самой обычной; если не всматриваться пристально, не знать, что хочешь увидеть, тоже всё нормально. Однако я — знаю, и сквозь черноту кучерявой шубки проступают белые кости, маленькая безухая голова с пустыми глазницами, узкий змеиный хвост. Протягиваю руку и касаюсь упругих бархатных ушей.
Чертовски убедительная иллюзия.
Не есть ли вся наша жизнь такая же иллюзия, зримая и ощутимая, но по сути, лишь маскирующая неотводимую, непобедимую смерть?
Так, нашла время впадать в философствование!
— Откуда ты взялся, уродец? — ласково шепнула я. — Я же тебя не трогала…
Вероятно, котам, особенно мёртвым, для телепортации соприкосновение не требовалось.
Одуванчики были первыми, за что зацепился взгляд, и от этого я почему-то решила, что снова очутилась на том же самом поле, где и в первый раз с Мартом — а что, было бы логично. Однако мгновение спустя стало ясно: никакого бескрайнего поля вокруг нет, передо мной просто круглая каменная клумба, и находились мы с ней внутри какого-то тёмного, пустого, незнакомого помещения. Надо мной был очень высокий, сужающийся кверху конусом потолок. Никакого искусственного освещения не наблюдалось, но белые лучи Луавы, дневного светила, пронзали пространство, как паутина, проникали сквозь невидимые глазу отверстия в крыше. Казалось, я вижу медленный танец серебристых пылинок в воздухе, слышу их тихий стеклянный перезвон.
Понятия не имею, где я, но здесь так хорошо. Даже с котом этим, словно бы сбежавшим из преисподней, хорошо. Топчется лапками-косточками по груди, а мне и не страшно.
— Лирта, вы бы вставали, скоро служба начнётся.
От звуков негромкого, почти ласкового голоса я подскакиваю, как пружина, резко оглядываюсь и метрах в двух от себя вижу стоящую на коленях женщину с тряпкой в руке. Она на меня не смотрит, деловито протирает низенькие молитвенные скамеечки. На ней накидка насыщенно-фиолетового цвета, на голову наброшен капюшон, и я не могу толком разглядеть ни её лица, ни фигуры.
— Я где?
— В храме Единой, — ничуть не удивляясь и не прерывая своего занятия, отвечает женщина. Голос у неё приятный, мелодичный. — Храм Единой открыт для всех страждущих помощи и совета или же покоя и уединения, но скоро начнётся служба, в храм придут люди, так что прошу меня простить за вмешательство, вам бы подняться с пола, лирта.
Она поворачивается ко мне лицом, и я отмечаю, что, как и у сопровождавших меня в Винзор служителей, её голова наголо обрита. В этом нет ничего сверхъестественного или чересчур отталкивающего, но всё равно почему-то смотреть на неё тяжело. Неприятно.
Кусочки-пазлы медленно складываются в моей голове. Картина пока ещё не цельная, далеко не цельная, но всё же…
Я медленно встала, огляделась. Храм большой, пустой и каменный, однако странным образом я не чувствую обычную для таких мест прохладу. Источников света действительно нет, кроме пропускающих лучи отверстий в крыше и пятиугольных витражных сине-голубых окон. По контрасту с тёмным камнем стен кажется, что они светятся.
Внутреннее убранство храма кроме клумбы, заключается в скамеечках для молитв, опять забыла, как же они называются, нескольких обычных скамьях для сидения, скромно расположившихся вдоль стен, и огромной, метра четыре в высоту, статуи у дальней стены.
Вероятно, статуи самой Тираты.
— Спасибо за приют, лирта.
Кажется, моё эпичное возникновение из ниоткуда на пару с мёртвым кошаком осталось незамеченным, и женщина думает, что я просто зашла в храм и прилегла отдохнуть. Что ж, такой невозмутимый, даже философский подход мне нравится. Лежит себе незнакомый человек на полу, значит, по делу лежит.
— Не за что, — женщина опустила тряпку в небольшое жестяное ведро, прополоскала. — Храм открыт для всех и каждого. Всегда.
Сказала бы она так, если бы знала, что перед ней государственная преступница, да ещё и убийца в придачу?
Не было ощущения, что разговор тяготит её или раздражает, всё-таки я отвлекала служительницу от работы, но и интереса она не проявляла.
— Лирта, — я немного осмелела. — Подскажите, почему у кого-то из служителей Тираты… — я делаю неопределённый жест вокруг головы, — а у кого-то волосы вполне себе длинные и, гм, фиолетовые?
— Цвет единства, — она опять же, не проявила любопытства, а просто ответила. — Красный символизирует мужскую силу, синий — женскую мудрость, фиолетовый означает их слияние воедино. В начале нашего служения мы стараемся отстраниться и от того, и от другого, но для тех, кто долгое время верно служит Единой, допустимо отпустить длинные волосы. Как напоминание о наших грехах и заслугах.
…ей бы учителем работать. К такой не страшно обратиться за советом, стыдить и унижать не будет. Чистая информация без оценки — как непосредственно произносимого, так и умственных способностей спрашивающего. Однако парадоксальным образом расспрашивать не хотелось. Я подошла к статуе, наслаждаясь временной передышкой и непередаваемым ощущением покоя, которое само собой снисходило на меня в этом тихом спокойном месте.
Кот сверкнул светло-зелёным глазом из-под скамьи. А у нас считается, что нечистая сила и церковь — понятия несовместимые, однако маленькое чудище чувствует себя здесь не менее комфортно, чем я.
Произведение искусства потрясало масштабами и проработанностью мельчайших деталей. И чем больше я смотрела на Единую, чьё имя упоминалось по каждому поводу и вовсе без таковых, тем больше отвисала челюсть и подозрительно выкатывались из орбит
