В начале 1798 года Аракчеев, проводя смотр собственного Преображенского полка и увидев плохую выправку, так разъярился, что побил тростью и обложил матом офицеров батальона, которым командовал подполковник Лен.
Оскорбленный за своих товарищей и подчиненных, не имея возможности вызвать старшего по званию на дуэль, Лен, придя домой, написал Аракчееву гневное письмо, после чего пустил себе пулю в висок.
Павел был полковником всех гвардейских полков, знал всех старших офицеров, и подполковник Лен был у него на самом хорошем счету.
Громкая история стала известна ему. Когда император прочитал письмо покойного, то он тут же отправил Аракчеева в отпуск по болезни, а затем и вообще отставил от службы. Правда, отставка его была недолгой, ибо обойтись без Аракчеева представлялось Павлу делом весьма затруднительным, и он через три месяца вернул его на службу.
Однако за время отсутствия Аракчеева произошла важная перемена: на посту военного губернатора столицы был уже не граф Буксгевден, которого Павел тоже выгнал со службы, а пятидесятитрехлетний генерал от кавалерии остзейский барон Петр Алексеевич фон дер Пален, отозванный Павлом с должности курляндского генерал-губернатора.
Барклай знал о Палене больше, чем о других генералах, и потому, что был ему земляком, и потому, что в последней войне с турками получил Пален известность храбрейшего кавалерийского генерала, славившегося во всей армии абсолютной невозмутимостью и воистину олимпийским спокойствием, в каких бы смертельно опасных и головоломных ситуациях он ни оказывался.
Эту репутацию храбреца дополняла и добрая молва о его радушии, прямоте и всегдашнем расположении к товарищам.
Барклай невольно всегда следил за карьерой остзейцев, и перипетии службы Палена становились известны ему, как, впрочем, и другим их землякам. Однако, далекий от Петербурга и двора, Михаил Богданович не знал, что барон Петр Алексеевич перебрался из Риги в Петербург благодаря тонкой и, как потом оказалось, далеко ведущей дворцовой интриге. Воспитательница шести дочерей Павла, статс-дама, баронесса Шарлотта Карловна Ливен, занимавшая среди особ прекрасного пола столь же властное положение, какое Аракчеев среди особ пола сильного, тоже была из остзейского края и, как водится, усиленно протежировала своим землякам. Одной из ее подопечных была дальняя родственница — тоже остзейская баронесса Юлиана Шеппинг.
Стараниями Шарлотты Карловны Юлиана стала второй женой Палена, а потом, как и она сама, статс-дамой великой княгини Елизаветы Алексеевны — жены цесаревича Александра Павловича.
Именно этот несокрушимый союз двух статс-дам проложил путь в столицу курляндскому губернатору.
Задумав выдать замуж Юлиану Шеппинг, Шарлотта Карловна должна была сначала развести Палена с его первой женой — внебрачной дочерью князя Потемкина и его родной племянницы, бывшей замужем за графом Скавронским.
Пален с удовольствием расстался с первой женой и потому, что была она дамой не больших добродетелей, и потому, что развод с фактической дочерью ненавистного Павлу князя Таврического должен был весьма импонировать императору.
Свидетель всего происходившего, немецкий писатель Август Коцебу, хорошо знавший Палена, так характеризовал его: «При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица он от природы был наделен умом быстрым и легко объемлющим все предметы. Эти качества соединены были в нем с душою благородною, презиравшею всякие мелочи. Его обхождение было суровое, но без жестокости. Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал. Он самым верным образом представлял собою то, что немцы называют «рубака». Он охотно делал добро, охотно смягчал, когда мог, строгие повеления государя, но делал это исходя из собственных интересов, сохраняя вид, будто исполнял их безжалостно, когда иначе не мог поступать, что случалось довольно часто.
Почести и звания, которыми государь его осыпал, доставили ему, вполне естественно, множество горьких завистников, которые следили за каждым его шагом и всегда были готовы его ниспровергнуть.
Часто приходилось ему отвращать бурю от своей головы, и ничего не было необычайного в том, что в иные недели часовые по два раза то приставлялись к его дверям, то отнимались. Оттого он должен был всегда быть настороже». Таким был третий выдающийся человек, который, как Суворов и Аракчеев, занимал весной 1798 года умы петербуржцев, да и всех россиян, внимательно наблюдавших за происходящим вокруг трона.
Барклай также с интересом следил и за тем, что происходило в Санкт-Петербурге, и в Египте, и в Европе, и не было это праздным любопытством, ибо от всего этого самым неожиданным образом могла мгновенно перемениться и его судьба, и судьба России.
Понимали это и Аракчеев, уехавший к себе в имение Грузино, и Суворов, снова оказавшийся в своем Кончанском.
Однако, если Барклай смотрел на все как солдат, которого в любой момент могут поднять по тревоге, Аракчеев, тоже ожидавший сигнала, лелеял надежду, что его снова призовут к престолу.
Суворов же, оставив всяческую надежду, погрузился в чтение исторических трудов и газет, как петербургских и московских, так и заграничных.
Читая их, полководец более всего интересовался делами военными. Он следил и за тем, как воевал Бонапарт в Египте, и за тем, как шли сражения в Европе, и за появившимися в газетах известиями о готовящейся высадке французов в Англии. Понимая всю сложность ее осуществления, Суворов называл подготовку такого десанта репетицией трагикомической военной драмы, которая никогда не будет разыграна.
А между тем против Франции составилась новая, Вторая коалиция. К Австрии и Англии присоединилась Россия, а затем еще Турция и Неаполь.
В августе русский генерал Андрей Розенберг уже готов был выступить во главе двадцатитысячного корпуса, но по вине австрийцев перешел границу только в середине октября, а потом след его затерялся где-то на юге. Второй русский корпус, численностью в одиннадцать тысяч человек, повел генерал Иван Герман на помощь Неаполю и острову Мальта.
Готовился и третий корпус — самый большой, тридцатишеститысячный — для войны против французов в Германии.
Русский флот не только пошел вместе с турецким в архипелаг, но несколько русских эскадр вошли в Северное море, чтобы вместе с англичанами блокировать Нидерланды.
Французы тоже не теряли времени: они лишили трона сардинского короля, присоединив к Франции Пьемонт, завоевали Неаполитанское королевство, провозгласив в Неаполе Парфенопатскую республику.
Австрийцы, не сумевшие противостоять армиям санкюлотов, запросили помощи у России.
Суворов, наблюдая за всем происходящим, лишь горько досадовал на неумех австрийцев и на то, что на помощь им идут не Бог весть какие полководцы.
Так прошел весь 1798 год и наступил 1799-й. Деятельная натура полководца не могла мириться с унылым прозябанием. Летом он еще занимался хозяйственными делами, следил за строительством нового дома для себя, ухаживал за садом, надзирал за полевыми работами, а осенью глухая тоска наваливалась на него тяжелым камнем, и кроме чтения оставались ему лишь беседы с местным священником, устройство крестьянских свадеб, крестины да службы в церкви.
Шел Суворову шестьдесят восьмой год, никакой перспективы для себя он не видел и потому в декабре 1798 года написал Павлу письмо, прося разрешения уйти в Нилово-Новгородскую пустынь и принять там иноческий постриг.
Ответа от Павла не последовало.
В начале 1799 года Павел решил все корпуса отправить на выручку австрийцам. Туда же направлялся и третий корпус, во главе которого был генерал-лейтенант Римский-Корсаков.
Австрийцы же никак не могли остановиться ни на одной кандидатуре собственного главнокомандующего. К этому времени Суворов потерял уже всякую надежду вернуться в строй, как вдруг 6 февраля 1799 года загремел под окном его дома колокольчик фельдъегерской тройки.
Старик выглянул в окно, ожидая увидеть фельдъегеря, но из возка выпрыгнул полковник, и Суворов узнал в нем государева флигель-адъютанта Толбухина.
Переступив порог и даже не сбросив с плеч шинели, Толбухин протянул Суворову высочайший рескрипт, помеченный 4 февраля:
«Сейчас получил я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтобы вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мои корпуса Розенберга и Германа идут. И так посему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не от своего только лица, но от лица и других предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для отъезда в Вену.
За тем есм вашим благосклонным Павел».
Он не позволил Толбухину даже переночевать. Дал лишь отогреться, вручил ему короткое письмо к государю и тот же час отправил обратно.
