За тем есм вашим благосклонным Павел».
Он не позволил Толбухину даже переночевать. Дал лишь отогреться, вручил ему короткое письмо к государю и тот же час отправил обратно.
Сам же, не мешкая, собрался, вечером горячо и истово помолился в маленькой деревянной церковке и утром 7 февраля, еще до света, помчался в Петербург.
Толбухин приехал в Петербург 8 февраля. Павел, прочитав письмо Суворова, велел сказать австрийскому послу Кобенцелю, что фельдмаршал вскоре приедет и что венский двор может им располагать по желанию.
На следующий день Суворов примчался в Петербург.
Столица встретила его как триумфатора, хотя не было ни шпалер войск, ни народных толп, ни колокольного звона, ни пушечного салюта. Но стоило ему появиться на улице, как вокруг тотчас же собирались люди, кричали в его честь здравицы, а весь петербургский свет повалил к нему с визитами, осыпая подобострастными улыбками и низкими поклонами.
Павел расточал Суворову милости и комплименты, но одно, мелкое, впрочем, обстоятельство показало, что император сильно переменился. Однажды фельдмаршал попросил кое-что изменить в войсках, отданных ему под начало, и Павел согласился: «Веди войну по-своему, как умеешь».
Несмотря на ласку и даже восторги, выказываемые на людях, император все же не доверял полководцу и послал генералу Герману секретное предписание, поручая ему строгую слежку за непредсказуемым стариком. Павел писал: «Иметь наблюдение за его, Суворова, предприятиями, которые могли бы повести ко вреду войск и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать все на свете. Итак, хотя он по своей старости уже и не годится в Телемаки, тем не менее, однако же, вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами».
Суворов закончил все свои предотъездные дела за полмесяца, но ехал медленно, останавливаясь дважды в день — для обеда и для ужина, причем каждая остановка длилась по три часа.
Кроме того, в городах остановки продолжались и по целым суткам.
Первая была в Митаве. Узнав о его приезде, к герцогскому замку съехалась вся знать и столпилась в приемной у двери его покоев.
Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появился Суворов — босой и в одной ночной рубашке. Визитеры обмерли. Чудаковатый старик произнес:
— Суворов сейчас выйдет! — и скрылся за дверью.
Не прошло и трех минут, как он степенно вышел при всех орденах и поразил собравшихся изумительными манерами и безукоризненным французским, а для тех, кто этого языка не знал, — столь же безукоризненным немецким. Все поняли, насколько фельдмаршал бодр и непредсказуем.
Затем Суворов поехал с визитом к французскому королю, жившему в Митаве в изгнании. Это был брат казненного Людовика XVI, граф Прованский — Станислав-Ксаверий.
Он жил в Митаве в ожидании реставрации династии Бурбонов, и Суворов мог стать одной из его надежд, если бы его поход увенчался успехом.
Но старик произвел на Станислава-Ксаверия ужасное впечатление. Король писал потом, что увидел причуды, похожие на умопомешательство, что у Суворова была обезьянья физиономия, а ухватки его были столь странными и уморительными, что нельзя было смотреть на все это без смеха или же сожаления.
Появившись перед графом Прованским, старик поклонился ему до полу, поцеловал руку и край камзола. Однако, когда начали они беседу, то наследник французского престола не заметил, как пролетел час.
Главным в этой беседе было сожаление полководца, что он не встретится на поле боя с Бонапартом, находящимся в Египте, и заверение в том, что через год Станислав-Ксаверий взойдет в Париже на трон Бурбонов.
В Вильно встречали Суворова восторженные толпы горожан и любимый его Фанагорийский полк, солдаты которого слезно просили Александра Васильевича взять их с собою в Италию.
Но это было совершенно невозможно, и фельдмаршал, расцеловав ветеранов и назвав их своими милыми и чудо-богатырями, велел ехать дальше, пообещав на прощание просить государя отпустить их с ним в поход.
…9 марта в Бресте переехал он русско-австрийскую границу, а еще через пять дней прибыл в Вену.
Александр Васильевич остановился в доме русского посла графа Разумовского. Хозяин распорядился, чтобы из покоев фельдмаршала вынесли зеркала, бронзу, картины, чтоб приготовили постель из сена и поставили чан с ледяной водой.
Утром 15 марта Суворов и Разумовский поехали во дворец Хофбург на аудиенцию к императору. Они проезжали по улицам, заполненным тысячами венцев. Две живые стены тянулись от дома русского посла до Хофбурга. Крики «Виват, Суворов! Виват, император Пауль!» волной катились следом за каретой.
Император Франц сначала принял одного Суворова и полчаса беседовал с ним, сетуя главным образом на то, что русские войска идут на помощь очень медленно.
Разумовский же был принят из простой любезности и протокола — приехавшего во дворец посла великой союзной державы не принять было нельзя.
После этого на фельдмаршала посыпался град приглашений на балы и обеды от самых видных сановников и военачальников, но ни одного из приглашений Суворов не принял, сославшись на Великий пост. И дело дошло до того, что из-за боязни получить отказ император Франц не стал приглашать фельдмаршала на торжественный обед в Хофбурге, что ничуть не повредило репутации Суворова, — вся Вена буквально сходила от него с ума, ни о ком столько не говорили, никого так горячо не обсуждали, как этого странного, чудаковатого, великого старика.
23 марта Суворов получил из рук императора Франца патент на звание австрийского фельдмаршала, ибо главнокомандующий австрийской армией должен был иметь звание выше всех своих подчиненных.
А на следующий день Суворов выехал из Вены, чтобы положить предел завоеваниям французов в Италии и повернуть их вспять.
Начиналось великое противостояние двух сильнейших военных держав — Франции и России, закончившееся более чем через полтора десятилетия.
В тот же день, когда Суворов выехал из Вены, — 24 марта 1799 года — Павел подписал указ о присвоении полковнику Барклаю чина «российской армии генерал-майора».
Исход Барклая кончился, и наступил в его жизни — Канун.
Книга вторая
Канун
Глава первая
Меж войной и миром
Изгоняя из армии и государственных учреждений тысячи неугодных офицеров и чиновников, Павел одновременно осыпал милостями и возвышал близких и преданных ему людей.
Особенно быстро пошли вверх друзья Павла из его гатчинского окружения — Аракчеев, Ростопчин, Кутайсов, братья Куракины.
На первом месте у императора была армия, и особенно гвардия, и главнейшей заботой Павла было укрепление ее самого верхнего эшелона.
Только за первый год своего царствования Павел вручил фельдмаршальские жезлы восьми генералам. Это были двоюродные братья Салтыковы — Иван Петрович и Николай Иванович, Чернышов, Эльмпт, Мусин-Пушкин, Каменский, де Бройль и Николай Васильевич Репнин — генерал-губернатор в Литве и одновременно командующий Литовской дивизией, в которую входил и полк Барклая.
Суворов, последний фельдмаршал Екатерины, только ахал, всплескивая руками и отпуская сардонические сентенции, когда слышал имена Эльмпта или де Бройля. Да и как было реагировать иначе, если за треть века своего правления Екатерина Великая пожаловала в фельдмаршалы всего семь человек! И среди них Румянцев, Потемкин и Суворов — вечная слава России, солдатские идолы и демиурги Победы.
Вскоре после того, как Барклай получил патент на генеральство, в Поланген приехал Репнин.
По двум прежним инспекциям он знал, что 4-й егерский — хорош, но между первым и вторым приездами в полк произошла с егерями Барклая существенная метаморфоза: два года назад это был один из лучших полков его дивизии, год назад — безусловно лучший.
Столь опытному генералу, как Репнин, было ясно, что в первый раз он видит полк, такой же как и многие другие, в котором все виды обучения и деятельности солдат и унтер-офицеров доведены до совершенства, но не более. Во второй раз Репнин увидел перед собой людей, которые понимали, что они делают, как нужно это делать и зачем все это совершается.
Фельдмаршал знал, что за тем, как обустроен полк, как живут солдаты и офицеры и особенно за их обучением, командир полка не только постоянно следит, но и почитает приобщение подчиненных к солдатской науке своим важнейшим делом.
Если в других полках все начиналось с обучения рекрутов — неграмотных деревенских парней, чаще всего против воли оказавшихся на службе и потому воспринимающих военную службу как барщину, а то и как двадцатипятилетнюю каторгу, — то Барклай начинал с того, что сам уезжал на рекрутские пункты и там отбирал своих будущих подопечных.
