Он мне много порассказал, но лучше напрямую, не хочу работать испорченным теле… телеграфом. С Пироговым можно связаться через моего друга Николая Васильевича Склифосовского.
— Через меня тоже можно, — заметил Альфонский, — мы знакомы.
— Нет, через вас нельзя, — сказал Саша, — я ничего против вас не имею, Аркадий Алексеевич, но конфликт интересов.
— С коррупцией? — переспросил Завадский. — Я в общем догадываюсь, что это…
— Думаю, вы правильно догадываетесь, — сказал Саша. — Использование служебного положения в своих интересах. Воровство, откаты, мздоимство, лихоимство…
— Откаты? — спросил Потехин.
— Это когда коммерческая фирма получает государственный заказ и отдает часть своих доходов тому чиновнику, который одобрил заказ, — пояснил Саша. — Кстати, будьте к этому готовы. Господа трактирщики, боюсь, без меня догадаются. А Николай Иванович занимался пресечением воровства продуктов у раненых в госпиталях. То есть практически наша тема.
— Можно пару слов от казеннокоштных студентов, Ваше Высочество? — спросил Столетов.
— Нужно, Александр Григорьевич, нужно! В чем проблема?
— До прошлого года у студентов были комнаты на последнем этаже главного корпуса, но теперь нас выгнали на «вольные квартиры».
— В университете не хватало аудиторий, — пояснил Альфонский, — нам пришлось это сделать.
— Понятно, — кивнул Саша. — А «вольные квартиры» наверняка дороже.
— Да, — кивнул Столетов, — но дело не только в этом. Во-первых, они дальше, и нам приходиться либо брать извозчика, либо ходить пешком. Больше второе.
— Ага! — вздохнул Саша. — Извозчик до́рог, а общественного транспорта не существует в природе. Омнибус? Конка? Дилижанс? Вообще ничего?
— Омнибусы только в Питере, — сказал Столетов. — А конка — в Североамериканских штатах.
— В Париже уже есть конки, — поправил Мамонтов.
— А дилижансы ходят между городами, — добавил Завадский.
— А у нас только линейки, — добавил Столетов. — И они все равно дороговаты. И маршрутов мало. Легче пешком дойти.
— Объясните мне, страшно далекому от народа, что есть «линейка»? — попросил Саша.
— Это такие длинные дрожки на 10–15 пассажиров, — сказал будущий физик, — ходят от Красной площади до Камер-Коллежского вала.
— Грязные и с тощими лошадьми, — уточнил Завадский.
— Понятно, — кивнул Саша. — Обдумаю. А во-вторых?
— В студенческих нумерах можно было собираться, встречаться, там были кружки, — объяснил Столетов.
— Ясно. Где теперь организовывать диспут «Бакунин против Маркса» и «Маркс против Прудона»!
— Ну, почему обязательно? — смутился Столетов. — Там литературный клуб был.
— Вообще-то я совершенно не против подобных дискуссий, — заметил Саша. — Может быть в процессе спора до кого-то дойдет, что призрак коммунизма он кровав, черен и гремит костями.
— Чудище озорно, стозевно и лаяй, — усмехнулся Завадский.
— Я бы не иронизировал, — заметил Саша. — Когда этот товарищ придет к власти, будет не до иронии. И первыми под каток попадут такие люди, как вы, Владислав: честные и смелые.
— Да я не коммунист, — сказал Завадский.
— Слава Богу! Слов нет, как вы меня порадовали. Итак, нужна общага?
— Общага? — переспросил Потехин.
— Общежитие для студентов, — пояснил Саша, — Дом студента, корпус со студенческими номерами.
— Да, — кивнул Столетов.
— Я вас услышал, — сказал Саша. — Буду думать.
Когда они вышли из университета, уже смеркалось. Саша любезно простился со студентами и пошел к ректорскому дому с Витей и Альфонским.
— Ваше императорское Высочество, — тихо сказал ректор, — я совсем не причастен к этим безобразиям. Меня можно упрекнуть, разве в недостаточном внимании к качеству студенческой еды. И я, разумеется, раскаиваюсь.
— Аркадий Алексеевич, я знаю, как всё устроено, — парировал Саша. — Буфетчик платит дань эконому, а эконом — тому, кто выше. Возможно, как это не печально, мой сводный дядя тоже в этом участвует. Но, как приверженец принципа презумпции невиновности, я не хочу никого обвинять огульно. И, если ситуация за месяц изменится, я не буду давать ход делу. А, если не изменится, я узнаю.
— Я понял, — вздохнул Альфонский.
— Поверьте, у меня нет ни малейшего желания видеть профессора на каторге, и я не получу от этой картины ни грамма удовольствия. Моя цель исправить ситуацию, а не репрессировать кого-то, поэтому я предпочитаю менять систему, а не сносить головы. И надеюсь на ваше содействие. Но, если вдруг все будет по-прежнему, придется искать причины.
— Не останется, — пообещал ректор.
Небо было ясное. Выше догорающей полосы заката горел тонкий месяц и две первых ярких звезды.
— Которая из них Венера? — спросил Саша.
— Сейчас та, что ближе к горизонту, — ответил Витя. — Юпитер выше. Хотя бывает и наоборот.
И ответил он таким голосом, словно был готов расплакаться.
— Мы как раз хотели вам спутники Юпитера показать, Ваше Императорское Высочество, — тем же тоном продолжил сын ректора.
— Давайте, — кивнул Саша.
— Обсерваторию создал ректор нашего университета Иван Алексеевич Двигубский, — устало объяснил Альфонский. — И поручил нашему выпускнику магистру математики Александру Бугрову. Результаты наблюдений публиковались в газете «Московские ведомости». Но Александр, к сожалению, рано умер.
— Болезнь? Несчастный случай? — спросил Саша.
— Покончил самоубийством.
— Почему?
— Никто не знает, — сказал Альфонский. — Он подавал надежды, опубликовал пару научных работ, готовился ехать учиться за границу и потом получить профессорское звание. У нас тогда выходил журнал «Новый магазин естественной истории, физики, химии и сведений экономических». Там была опубликована его статья о солнечном затмении в августе 1820 года. И ровно через год после затмения он застрелился.
Саша внимательно посмотрел на ректора. Не зря он это рассказывает…
— Мне кажется, как бы не было плохо, всё может измениться, — заметил он. — Поэтому мне всегда горько о таком слышать. А что за журнал?
— Из лучших научных изданий России. Между прочим, там была опубликована первая работа Герцена, когда он ещё не оставил науку ради политики.
Они поднялись на террасу, Витя настроил телескоп, и Саша посмотрел в окуляр.
Вокруг яркой белой звезды в наклонную линию выстроились четыре маленьких звездочки: две с одной стороны и две с другой.
— Все четыре видны, — прокомментировал Витя.
— Все? — переспросил Саша. — Их всего четыре?
— Да, конечно. Не помните?
— Помню: Ио, Европа, Ганимед, Каллисто. Ио, кажется, ближе всех к
