— Чтобы духу вашего здесь не было!»
И позволил остаться только городскому голове Алексею Ивановичу Колесову, чаеторговцу, почетному гражданину и купцу первой гильдии, который и преподнес вашему батюшке хлеб и соль.
А остальные купцы, прямо в мундирах и орденах, пошли в ближайший трактир и там напились с горя.
Государь удивился, не увидев на празднике его творцов, однако Закревский объяснил ему, что со свойственной ему скромностью московское купечество застеснялось и не посмело явиться пред царские очи.
— А Колесов-то что смолчал? — спросил Саша.
— Не посмел в присутствии генерал-губернатора, — объяснил Альфонский. — Закревского все боялись до дрожи в коленях. Но государь все равно узнал. Коронационные торжества продолжались, и через несколько дней был бал, на котором один из иностранных дипломатов оступился, упал и повредил ногу. И к нему вызвали костоправа Императорских театров, которым служил по совместительству купец и фабрикант Федор Иванович Черепахин, бывший в числе распорядителей обеда в Манеже. Черепахин и нажаловался на губернатора.
Император был не на шутку разгневан и спустя несколько дней пригласил московских купцов на парадный обед и не позвал на него Закревского.
— Мой добрейший батюшка, — усмехнулся Саша. — У меня бы этот идиот дня после этого не просидел губернатором!
И выразительно посмотрел на Гогеля.
— Александр Александрович, разве можно так о назначенном государем губернаторе и графе! — парировал гувернер.
— Об идиоте можно, — возразил Саша.
— Говорят, что этот эпизод и стал последней каплей для государя, — сказал Альфонский. — В этом году Закревского отправили в отставку. Дело было на Святого Георгия 23 апреля, так что Светлейший князь Александр Сергеевич Меньшиков сострил, что в этот день «всегда выгоняют скотину».
— Могли бы это и не цитировать при великом князе, — упрекнул гувернер.
— Не подеретесь, — сказал Саша. — У нас дуэли запрещены.
— Знаю, — буркнул Гогель.
— Долго капля до чаши терпения летела, пока не переполнила, — заметил Саша. — Три года: с 1856-го по 1859-й.
— Потому что не было это никакой последний каплей, — сказал Гогель. — Батюшка ваш никогда торгашей сверх меры не жаловал, а за губернатором и другие грехи водились.
— И что за грехи? — поинтересовался Саша.
— Дочь Закревского с его генерал-губернаторского разрешения, не будучи разведена, вышла замуж вторично, — объяснил гувернер.
— А вот здесь я на стороне Закревского, — сказал Саша. — Зачем людям мучиться вместе, если не сложилось? Давно пора и разводы разрешить, и гражданский брак. Думаю, очередь выстроится в первый день после указа.
— Как вы можете! — возмутился Гогель. — Брак — это священное таинство!
— Не всегда помогает, — усмехнулся Саша. — Как мы видим.
— У губернаторской власти была и другая сторона, — вмешался Витя. — Многие повторяли за князем «скотина», зато рабочие могли пожаловаться на хозяина. Им было разрешено приходить прямо в генерал-губернаторскую канцелярию. Чем они и пользовались, и при любых разногласиях грозились пожаловаться «граху», как они называли Закревского. Купцы боялись этого до смерти.
— Интересно, — сказал Саша. — Прямо очень.
Он допил свой кофе.
— Можно ещё чашечку? — попросил он.
— Да, да, — кивнул Альфонский.
Встал и сам налил Саше дополнительную порцию из медного кофейника, отражавшего стены, высокие окна и потолок.
— Григорий Федорович, это ведь вы купцов прогнали? — спросил Саша, отпивая кофе.
— Мне про них доложили, — признался Гогель, — а я приказал передать, что вы еще спите, Александр Александрович. Только и всего.
— Ладно перейдем от вопроса «Кто виноват?» к вопросу «Что делать?» — предложил Саша. — Как мне перед московским купечеством извиниться?
— Не по чину вам перед ними извиняться! — возразил Гогель.
— Не по чину, но по совести.
— Но вы же действительно спали, — сказал Альфонский. — Какая в том вина? Что особенного? Совершенно обычная история. Еще заедут.
— Ладно, подождем, — согласился Саша.
Альфонский оказался прав. Ближе к обеду доложили о приезде городского головы Ефима Федоровича Гучкова.
Саша как раз затеял сочинение отчета царю о своём московском путешествии. Материала было много, и Сашу крайне раздражало отсутствие печатной машинки. Но ничего не поделаешь: основные моменты пришлось записывать от руки.
Он отложил свой трактат, в коем уже насчитывалось страниц пять, вышел из комнаты и спустился навстречу гостю.
— Ваше Императорское Высочество, это Городской голова Москвы, купец первой гильдии мануфактур-советник Гучков Ефим Федорович! — представил Альфонский.
Гость низко поклонился.
У него были рыжеватые усы, небольшая поросль под щеками и выбритым подбородком и зачесанные на сторону стриженые «под горшок» русые волосы, что придавало Гучкову сходство с мужиком.
Но на нем был мундир, хотя и странный: два ряда золотых пуговиц, шитый золотом воротник стоечкой, на обшлагах не шитье, а такие же золотые пуговицы, и на плечах ни эполет, ни погонов. Зато на поясе висела шпага.
А на мундире — целый иконостас. Из орденов Саша уверенно опознал двух Станиславов и Анну в петлице. Медалей было больше, и они располагались в три ряда. И был еще один непонятный орден. Он висел у гостя на шее, ниже креста Станислава с короной, на зеленой орденской ленте и представлял собой семилучевую серебряную звезду, в центре которой в круге был изображен лев на лужайке, а из-за спины у животного в золотых лучах вставало солнце с человеческим лицом.
Саша решил, что уж очень бесцеремонно рассматривает именитого купца, подошел и обнял его. Почувствовал на себе взгляд, обернулся и увидел Гогеля, который спускался по лестнице и с ужасом наблюдал эту сцену.
— Я прошу прощения за утренний эпизод, Ефим Федорович, — сказал Саша. — Я действительно спал, и меня, к сожалению, не разбудили. Вчера, после заката, мы с господином ректором наблюдали в телескоп Юпитер со спутниками.
— Ну, что вы! — воскликнул Гучков. — За что же тут извиняться! Московское купечество нижайше просит вас, Ваше Императорское Высочество, почтить своим августейшим присутствием наш скромный обед.
— Ну, зачем же нижайше? — спросил Саша. — Я и так приеду. Прямо сейчас?
— Да, можно и сейчас, все готово.
— Но надо хотя бы собраться! — возмутился Гогель.
— Если вам долго собираться, можете остаться, Григорий Федорович, чтобы не сидеть за одним столом с «торгашами». А для меня, как купца третьей гильдии, большая честь.
Гувернер все-таки увязался за ними, когда они
