о тебе будут заботиться и вылечат твои болезни. Я понимаю, что тебе страшно. Но прошу тебя, не беспокойся. Не нужно противиться, честное слово…»
Ленг, 13 октября 1935 года: «Дитя мое, ну конечно же, это совсем другое! Ну да, после первой инъекции можно ожидать некоторой вялости. Мое усовершенствованное средство имеет, помимо всего прочего, признаки синтетических опиатов, но ты сама увидишь, что, хотя формула совершенно иная, а изготавливать его намного проще, пользы ровно столько же…»
Ленг, 7 января 1951 года: «Глупая, взбалмошная, неблагодарная девчонка! После всего доброго, что я для тебя сделал: взял под свою опеку, обращался с тобой как с родной дочерью, открыл доступ к книгам, инструментам и картинам, бесчисленность которых не в силах объять даже твой разум… ты обвиняешь меня в том, что я много лет назад использовал тебя как подопытную свинку! Пусть в своих бесконечных блужданиях по подземельям ты случайно наткнулась на кое-какие бумаги – разве от этого ты поймешь, что я для тебя сделал и почему? Я скажу тебе так: если ты откажешься принимать эликсир, если ты самовольно отбросишь цветы юности ради подкрадывающейся старости и в конечном итоге ради могильных червей и праха, ты не только принесешь в жертву бесценный интеллект, отточенный десятилетиями обучения под моим внимательным руководством, но и сделаешь так, что гибель твоей сестры окажется напрасной. Правда такова: в своем неведении ты называешь себя подопытной свинкой, но это Мэри погибла ради того, чтобы ты могла жить. Твоя сестра, Мэри Грин, умерла в моей лаборатории ровно семьдесят лет назад, в результате вивисекции, наконец-то открывшей мне последнюю тайну арканума[69], а тебе позволила наслаждаться жизнью разума даже не десятилетиями, но веками. Вот так! Я понимаю твое потрясение, но винить ты можешь только себя. Разумеется, я не собирался посвящать тебя в эти подробности. Но когда ты справишься с волнением, подумай вот о чем: если ты откажешься принимать арканум, то пожертвуешь всем, ради чего погибла твоя сестра Мэри. Мэри Грин, которая приняла смерть не только за твои грехи, но и ради самой твоей жизни…»
Отступив от двери, Констанс подняла руку в попытке сдержать вздох, вызванный этими непрошеными воспоминаниями. Она настолько увлеклась своими планами, так радовалась их удачному выполнению, что ослабила собственную защиту. Нужно укрепить себя духовно и отрешиться от мучительного прошлого с помощью тонг-па-ньид[70], техники медитации, которую преподал ей Пендергаст.
«Пендергаст…» Мысли о нем, воспоминания о его глазах, медовом голосе, дыхании, ласкающем ухо… Все это тоже необходимо было подавить, безжалостно и решительно. Дрожа от внутреннего напряжения, Констанс убеждала себя, что все это осталось в другом мире, другом времени: всего лишь слабые электрические искры в мозговых клетках, ровным счетом ничего не значащие.
Перед уходом она еще раз посмотрела на девочку, и ее осенило: когда Констанс схватила свою маленькую тень и увезла в этот дом, она создала необратимую временную развилку. До этого мгновения Констанс из 1880 года и Констанс из двадцать первого века имели одинаковые воспоминания и были, по сути, одним человеком. Но теперь у девочки, сидевшей на подоконнике и смотревшей на внутренний двор, началась особая жизнь, неведомая Констанс, не поддававшаяся предсказаниям. А ужасные воспоминания о докторе Ленге, только что нахлынувшие, теперь принадлежали ей одной.
И Констанс поблагодарила Бога вселенной за то, что они никогда не станут воспоминаниями этой маленькой девочки.
36
9 декабря 1880 года, воскресенье
– Карета подана, мэм.
– Давно пора.
Карлотта Виктория Кэбот-Флинт тяжело поднялась с кресла, степенно прошла в переднюю и позволила горничной облачить свое дородное тело в бобровую шубу.
– Эй, осторожнее! – гаркнула она на горничную, пытавшуюся задвинуть рукава на место. – Я тебе не какой-нибудь грузчик вроде тех, с кем ты путаешься по выходным!
В надлежащее время она вышла из парадной двери, и ее проводили по ступенькам особняка на Пятой авеню к стоявшему у тротуара экипажу. Кучер Уильямс открыл дверцу и вместе с горничной помог миссис Кэбот-Флинт забраться в салон. Она остановилась и с подозрением провела пальцем по сверкающей дверце из эбенового дерева. В обязанности Уильямса входило следить за чистотой кареты, когда бы та ни понадобилась, несмотря на грязь, лед и отбросы на дорогах.
Как только хозяйка разместилась внутри, Уильямс взобрался на козлы, и экипаж рванул с места, как быстроногий заяц. Миссис Кэбот-Флинт раздраженно постучала в переднее окно перламутровой тростью. Неужели этот растяпа не может запомнить, что у нее пошаливает печень и врач рекомендовал избегать резких движений? По правде говоря, именно о печени он, возможно, и не упоминал, но миссис Кэбот-Флинт знала, что этот орган особенно чувствителен у женщин ее возраста и комплекции.
Она откинулась на сиденье с не слишком довольным видом. Слава богу, поездка будет короткой. Она отправлялась на примерку платья, точнее говоря, повторную примерку, поскольку с первого раза портной сшил его из рук вон плохо и притом не слишком расторопно – до soirée[71] оставалось меньше двух недель.
Ее раздумья прервало внезапное ржание лошадей, потом раздался крик, так близко, словно кричали с сиденья напротив… И тут жестокий толчок едва не сбросил ее на пол – она успела ухватиться обеими руками за трость.
«Что случилось, ради всего святого? Из всех несносных…»
Она уже хотела открыть верхний люк и дать нагоняй Уильямсу, как вдруг увидела, что́ стало причиной переполоха. Сразу вслед за тем, как они проехали Сорок девятую улицу, откуда ни возьмись выскочил другой экипаж и чуть не столкнулся с их каретой. Лошади шарахнулись и встали на дыбы, а Уильямс чудом не упал на мостовую.
Просто возмутительно. Миссис Кэбот-Флинт слышала о молодых щеголях, гонявших по Центральному парку с беспечностью возничих римских колесниц, – несомненно, подражая Бен-Гуру, дурно воспитанному герою недавно нашумевшего романа[72]. Но это Пятая авеню, а не собачьи бега, здесь такое поведение недопустимо. Не велеть ли Уильямсу вызвать констебля?
Тот как раз разговаривал с другим кучером, и вовсе не дружелюбно. Совсем не похоже на смирного Уильямса. Миссис Кэбот-Флинт рассмотрела взявшийся из ниоткуда экипаж – отнюдь не дешевый кабриолет или фаэтон, на каких обычно ездят частные извозчики, а роскошную карету с огромным мускулистым кучером, одетым в богатую ливрею. Похоже, ничего не сломалось и никто не пострадал… пока. Она приоткрыла окно, собираясь крикнуть Уильямсу, чтобы он сел на место и отъехал, забыв об этом безобразии.
Однако миссис Кэбот-Флинт ожидал и второй, еще больший сюрприз. Дверца кареты отворилась, на мостовую спустилась красивая молодая женщина и подошла к кучерам.
