В начале же XX века мутационная теории де Фриза, а вслед за ней работы Иогансена привели к тяжелейшему кризису дарвинизма, который обернулся жестоким кризисом теории эволюции в целом. Дарвинизм ведь тоже не является чем-то абсолютно неделимым и монументально-целостным, а содержит в себе целый ряд направлений и подходов, которые нередко вступали и вступают в жёсткую конкуренцию друг с другом. Тот кризис, который возник в начале XX века, был кризисом классического дарвинизма, широкого социально-научного движения, которое в XX веке отстояло теорию эволюции и сделало её господствующей в науке и научном мировоззрении.
В конце XIX века мобилизационный потенциал этого движения пошёл на спад, а в начале XX века был полностью исчерпан. Появление теории Вейсмана подорвало единство мировоззренческо-идеологической направленности в лагере дарвинистов, а рост популярности и мобилизационного потенциала альтернативной дарвинизму мутационной теории де Фриза привёл к довольно длительной утрате дарвиновской теорией эволюции статуса инновационной теории.
При всём одиночестве де Фриза как учёного в современном ему научном сообществе он стал рассматриваться как новатор и экспериментатор, а критикующие его теорию дарвинисты – как консерваторы и умозрительно мыслящие натуралисты. Это обеспечило работам де Фриза широкое распространение, а самому ему – широкую поддержку научной общественности в самых различных странах.
Одним из наиболее существенных возражений де Фриза против теории Дарвина было то, что Дарвин якобы строил свою теорию на основе отбора ненаследуемых изменений, которые относятся к категории флуктуационной изменчивости. Сколько ни отбирай подобные изменения, они не повлияют на стабильное существование вида, поскольку в следующем поколении сменятся уже иными мелкими отклонениями от особенностей предковых форм. Поскольку новые виды создаются мутациями, а не флуктуациями, отпадает нужда и в преобразованиях в течение жизни длинных рядов поколений, и в борьбе за существование как факторе эволюции. Новые виды, по Фризу, появляются из глубин мутагенеза в готовом виде, как Афина из головы Зевса – в полном вооружении. Естественный отбор лишь оставляет в неприкосновенности те виды, формы которых лучше подходят к окружающей среде. Всё прочее безжалостно уничтожается. Естественный отбор, таким образом – это большое кладбище форм, и не более того.
Посредством мутаций, по де Фризу, природа «увековечивает богатство форм, но предоставляет им самим сделать попытку устроиться в данных обстоятельствах» (Де Фриз Г. Избр. произв. – М.: Госиздат, 1932 – 176 с., с. 65–66). Главным предрассудком, внедрённым в сознание биологов мутационной теорией де Фриза, является представление, будто мутации, большие или мелкие, в готовом виде порождают любые наследуемые изменения, что предполагает абсолютное исключение из эволюционно значимых преобразований всех форм и результатов биологической работы, в том числе и работы самих наследственных структур.
К сожалению, этот антидарвинистский предрассудок оказался очень живучим и был вполне усвоен неодарвинизмом XX века. В XX веке по мере погружения научных исследований одновременно в микромир материи и в микромир жизни происходит крутая ломка всей системы классических представлений, в том числе и классических представлений об эволюции. Глубинные микроскопические слои бытия оказываются совсем не такими, какими ох ожидали увидеть. Каждый шаг познания приносит и замечательные открытия, и обескураживающие сюрпризы.
Радикальный пересмотр положений классического дарвинизма, начатый экспериментами и мутационной теорией Гуго де Фриза, продолжался получившими громкую известность опытами датского учёного Вильгельма Людвига Иоганнсена (или, по другой транскрипции – Иогансона).
Работы Иоганнсена явились ответом на попытки дарвинистов в конце XIX века увязать теорию отбора с теорией наследственности. Эту попытку осуществил двоюродный брат Дарвина Френсис Гальтон, получивший широкую известность в качестве создателя евгеники. В 1889 г. Гальтон опубликовал книгу о наследственности, в которой сформулировал так называемый закон регрессии. При этом он опирался на два ряда фактов, подобранных явно под влиянием положений евгеники, т. е. социал-дарвинистского учения о том, что при помощи подбора можно в течение смены немногих поколений значительно улучшить наследственные качества потомства.
Гальтон собрал очень большое множество сведений о росте представителей целого ряда поколений в различных английских семьях. Ведь будучи ещё и основателем биометрики, он стал инициатором проведения систематических измерений роста, веса, объёма груди и талии, а также других показателей состояния форм человеческого тела. А будучи весьма искушённым в математической статистике, он осуществил безукоризненную статистическую обработку этих сведений.
Затем он провёл измерения величины семян двух поколений душистого горошка и также выявил статистически достоверные изменения этой величины от родителей к детям. В результате получилось, что индивидуальные особенности родителей проявляются и у детей, хотя и в несколько меньшей степени. В этом и выражалась суть закона регрессии.
Гальтон считал, что закон регрессии, полученный на экспериментальном материале, убедительно доказывает неограниченные возможности отбора в получении любых заранее предусмотренных наследуемых свойств. Поскольку в череде поколений утрачивается лишь часть наследственных уклонений исходных форм, отбор способен в каждом поколении, отсеивая непригодные формы, усиливать те или иные свойства организмов, т. е. преобразовать регрессию в прогрессию.
В 1899 г., накануне XX века последователь Дарвина Карл Пирсон, разделявший убеждения Гальтона, издал книгу «Грамматика науки», в которой обосновывал расчётами вывод о том, что уже всего лишь через шесть поколений отбор способен закрепить наследственные свойства и прекратить регрессию.
Это обстоятельство рассматривалось также и как выход из «кошмара Дженкина», поскольку было найдено дарвинистски ориентированное объяснение невозможности полного размывания наследственных свойств в череде поколений.
До конца XIX века, таким образом, инициатива в изучении наследственности принадлежала дарвинистам, которые, казалось, окончательно доказали могущество отбора в сфере наследственности и в основном объяснили причины этого могущества и механизм его осуществления.
Однако уже в 1903 г. Л. Иоганнсен опубликовал небольшую по объёму, но весьма содержательную монографию «О наследовании в популяциях и в чистых линиях», в которой доказывал ошибочность взглядов и теоретических положений Гальтона и Пирсона, а соответственно, и дарвинистских теорий наследственности.
Иоганнсен упрекал Гальтона в том, что он провёл случайную выборку носителей наследственных свойств и строил свои выводы на исследовании случайного собрания особей двух произвольно выбранных видов – человека и душистого горошка. Каждый вид, по Иоганнсену, состоит из большого числа биотипов – групп организмов, обладающих однотипными наследственными свойствами.
Внутри биотипов наследственные свойства не подвергаются регрессии. Они передаются потомкам такими же, какими они получены от предков, как это следует из переоткрытых в 1900 г. законов Менделя. Разница лишь в том, что при половом размножении одни свойства остаются доминантными и проявляются в последующих поколениях, а другие вытесняются доминантными в скрытое состояние и становятся рецессивными.
Что касается подбора, как искусственного, так и естественного, то он, отбирая какой-либо доминантный признак в качестве полезного для наследования в последующих поколениях, на самом деле лишь выделяет в смешанном материале для размножения особей, принадлежащих к какому-либо из уже существующих наследственных биотипов. Поэтому только кажется, что подбор усиливает в последующих поколениях какие-либо наследственные свойства предковых форм. В действительности он лишь выделяет один из биотипов с данной наиболее выраженной особенностью, с доминантным наследственным свойством.
Отбор лишь отсеивает ту часть потомства данного конкретного биотипа, у которой проявляются в качестве доминантных прежде бывшие рецессивными наследственные признаки. Отсюда, по мнению, Иоганнсена, следует, что отбор не может играть никакой эволюционной роли. Он лишь заботится о чистоте процветающей расы, которая возникает независимо от отбора, благодаря совершенно случайным наследственным изменениям.
Чтобы доказать это, Иоганнсен считал необходимым проследить передачу наследственных свойств на абсолютно чистом и однородном материале, чтобы исключить выход за рамки определённых биотипов. Добиться такой чистоты исходного материала можно только в экспериментах с растениями, у которых происходит размножение на основе самооплодотворения. Только так можно полностью исключить поступление наследственного материала из других биотипов.
