Я в полубреду, когда разворачиваю её, да и от него ли она? Руки начинают дрожать, и я читаю:
«Лина,
мне так жаль. Пожалуйста, прости меня.
Алекс»
*
Путь домой я не помню. Позже тётя находит меня в прихожей в полуобморочном состоянии, что-то бормочущей себе под нос. Ей ничего не остаётся, как сунуть меня в ледяную ванну. Когда я наконец прихожу в себя, то нигде не могу найти той записки, должно быть, где-то обронила. Чувствую облегчение, смешанное с разочарованием. Вечером мы узнаём, что метеобюро зарегистрировало в этот день температуру в 102 градуса[16] — пока что самую высокую за нынешнее лето.
Тётя запрещает мне бегать, пока не спадёт жара. А я и не возражаю. Не доверяю себе — ноги могут невзначай занести меня куда не надо: к Губернатору, или на Ист-Энд Бич, или к лабораториям.
Становится известна новая дата моей Аттестации, и я все вечера провожу у зеркала, репетируя свои ответы. Тётушка настаивает на том, чтобы опять сопровождать меня в лаборатории. Но в этот раз я не вижу там Ханны. И никого из знакомых не вижу. Даже четверо аттестаторов — все другие люди; перед глазами проходят расплывчатые овалы их лиц, различающихся только цветом — коричневые или розовые, двумерные, словно на картине. В этот раз я не волнуюсь. Я вообще ничего не чувствую.
На все вопросы отвечаю то, чего от меня ожидают. Когда спрашивают, какой цвет нравится мне больше всех, на исчезающе краткий миг в голове мелькает образ неба цвета начищенного серебра, и я слышу шёпот, еле слышный, прямо мне в ухо: «Серый...»
И я говорю:
— Синий.
Все улыбаются.
И я говорю:
— Мне бы хотелось изучать психологию и социальные отношения.
И я говорю:
— Мне нравится слушать музыку, но не очень громкую.
И я говорю:
— Счастье — это всеобщая безопасность.
Улыбки, улыбки, улыбки, полная комната зубов.
Перед тем, как покинуть лабораторию, мне кажется, я вижу краем глаза какое-то неясное движение. Быстро вскидываю взгляд на обзорную галерею.
Конечно, она пуста.
Через три дня мы получаем результаты моих выпускных экзаменов — с ними всё в порядке — и мой финальный балл. Восемь. Тётя обнимает меня — впервые за много-много лет. Дядя неловко похлопывает по плечу и даёт за обедом самый большой кусок цыплёнка. Даже Дженни, кажется, впечатлили мои успехи. Грейси стукается макушкой о мою ногу — один, два, три раза, я прошу её перестать так активно изливать на меня свои чувства и отхожу в сторонку. Знаю — она огорчена. Я скоро покину её.
Но такова жизнь, и чем скорее Грейси привыкнет к мысли о расставании, тем лучше.
Я получаю также свой «Список рекомендованных партнёров», на котором значатся четыре имени и всякая статистика — возраст, баллы, интересы, рекомендованная карьера, перспективы на заработную плату и прочее. Всё это аккуратно напечатано на белом листе бумаги с гербом города Портленда наверху. Слава богу, имени Эндрю Маркуса на нём нет. Я узнаю только одно имя — Крис МакДоннелл. У него ярко-рыжие волосы и зубы торчат вперёд, как у кролика. Я знаю его, потому что как-то раз в прошлом году, когда мы с Грейс играли на улице, он начал выкрикивать: «Гляньте, у обеих чего-то не хватает: у одной — винтиков, а у другой — родителей!» Не задумываясь, что делаю, я подобрала с земли камень, развернулась и засветила ему прямо в висок. На секунду его зрачки сошлись и разошлись. Он поднял руку к голове, а когда отнял её, на пальцах темнела кровь. Несколько дней после этого я опасалась на улицу нос высунуть, боялась, что меня арестуют и упрячут в Склепы. Мистер МакДоннелл был владельцем собственной инженерной фирмы и по совместительству — добровольным регулятором. Я была убеждена, что проделка с его сыном мне даром не пройдёт.
Крис МакДоннелл. Финнеас Джонстон. Эдвард Вунг. Брайан Шарфф. Я так долго сижу, уставившись на эти имена, что буквы начинают валять дурака и сами собой переставляться в какие-то бессмысленные слова, наподобие тех, что лепечут маленькие дети: Крисонел — Джосефин — Эдувон — Шарфобрат...
В середине июля, когда до моей Процедуры остаётся лишь семь недель, пора сделать выбор. Я размещаю имена претендентов на мою руку в случайном порядке и, не задумываясь, проставляю номера: Финнеас Джонстон (1), Крис МакДоннелл (2), Брайан Шарфф (3), Эдвард Вунг (4). Ребята тоже проставят свои баллы, а аттестаторы постараются свести всё к общему знаменателю и выдать наилучший результат.
Ещё через пару дней получаю официальное уведомление: я проведу остаток своих дней с Брайаном Шарффом, чьими любимыми занятиями являются «смотреть новости» и «играть в виртуальный бейсбол», который планирует войти в гильдию электриков и «зарплата которого однажды может достигнуть 45 000 долларов», чего должно хватить на содержание двух-трёх детей». Я буду обручена с ним перед тем, как поступлю на учёбу в Портлендский Региональный колледж этой осенью. Когда я его окончу, мы поженимся.
По ночам я сплю без сновидений. А дни провожу в тумане.
Глава 12
В годы, предшествующие разработке Исцеления, Болезнь получила такое широчайшее распространение, что случаи, когда молодой человек достигал совершеннолетия, не переболев в более или менее тяжёлой форме amor deliria nervosa, стали чрезвычайно редки (см. «Статистика, Дограничная Эра»)...
Многие историки спорят о том, не было ли общество до введения обязательного Исцеления, с его раздробленностью, хаосом и нестабильностью своеобразным отражением Болезни самой по себе... Почти половина браков заканчивалась разводом... Объём потребления наркотиков вырос до небывалых высот, то же самое можно сказать и о количестве смертей, обусловленных неумеренным потреблением алкоголя.
Люди впали в такое отчаяние и до того жаждали избавления от Болезни, что повсеместное распространение получили самодеятельные эксперименты с различными лекарственными средствами, которые и сами по себе были весьма опасны. Так, из обычных средств для лечения простуды извлекали составляющие и делали микстуры, обладающие чрезвычайно высокой степенью привыкаемости, а зачастую и просто смертельные (см. «Народная медицина на протяжении веков»).
Честь открытия Процедуры приписывают Кормаку Т. Холмсу, неврологу, члену первоначального Консорциума Новых Учёных и одному из первых апостолов Новой Религии — учения о Священном Триединстве Бога, Науки и Порядка. Через несколько лет после своей смерти Холмс был канонизирован, и его тело сохраняется и доступно для обозрения в Монументе Всех Святых в Вашингтоне, Округ Колумбия. (см. фото на стр. 210-212)
