Как я уже говорил, группа, рядом с которой мы поселились в Утиарити, а затем в Журуэне, включала шесть семей: семью вождя из трех его жен и дочери-подростка и пять других, каждая из которых состояла из супружеской пары и одного или двух детей. Все они были объединены родственными связями, поскольку мужчины намбиквара предпочитают жениться или на племяннице (дочери сестры), или на двоюродной сестре (дочери сестры отца или брата матери), то есть кросс-кузине, как называют таких родственниц этнологи. Кузены, отвечающие этому определению, с самого рождения называются словом, которое означает «супруг» или «супруга», остальные кузены (соответственно происходящие от двух братьев или двух сестер и которых этнологи называют по этой причине параллельными) относятся друг к другу как брат и сестра и не могут вступать между собой в брак.
Отношения между всеми индейцами группы весьма сердечные. Тем не менее даже в такой небольшой группе, насчитывающей всего 20 человек, порой бывают недоразумения. Молодой вдовец недавно женился на довольно пустой девушке, которая отказывалась заниматься детьми от первого брака — двумя девочками при-: мерно шести и двух-трех лет. Старшая девочка весьма нежно относилась к младшей, но остальные члены группы были к ней равнодушны. Ее передавали из семьи в семью. Старшие очень хотели, чтобы я ее удочерил, но детям нравился другой выход, казавшийся им чрезвычайно забавным: они привели ко мне девчушку, которая только недавно начала ходить, и недвусмысленными жестами предлагали ее в жены.
В другой семье муж покинул беременную жену, и она вернулась к своим пожилым родителям. Наконец, молодая пара, где жена кормила грудью ребенка, пребывала в периоде запретов, выпадающих на долю молодых родителей. Они были очень грязны, потому что им не разрешалось купаться в реке, худы из-за запрета употреблять большую часть продуктов питания и обречены на праздность, ибо родители ребенка, еще не отнятого от груди, не могут принимать участие в общественной жизни. Муж иногда ходил охотиться или в одиночку собирал дикие плоды; жене приносили еду муж или его родители.
Хотя намбиквара были весьма покладистыми и безразлично относились к моему присутствию, к моей записной книжке и фотоаппарату, работа с ними осложнялась по лингвистическим причинам. Во-первых, у них наложен запрет на употребление имен собственных: чтобы окликать людей, нужно было следовать обычаю персонала телеграфной линии, то есть договориться с индейцами относительно того, как их называть — то ли португальскими имена-ми (Жулио, Жозе-Мария, Луиза), то ли прозвищами (Заяц, Сахар и др.). Я знал одного индейца, которого Рондон окрестил Кавенья-ком из-за его бородки, редко встречающейся у индейцев, обычно лишенных растительности.
Однажды, когда я играл с группой детей, одну из девочек ударила подруга. Обиженная спряталась за мной и принялась под большим секретом нашептывать мне что-то на ухо. Сперва я ничего не понял и просил ее повторить. Соперница заметила ее уловку и, придя в ярость, в свою очередь выложила мне то, что было, как видно, важной тайной. После некоторых уточнений я наконец разобрался в происшедшем. Обиженная девочка из мести открыла мне имя своей противницы, а когда та заметила это, то в отместку сообщила мне имя раскрывшей ее тайну. После этого мне было легко, настраивая детей друг против друга (что было не очень-то красиво), узнать все их имена. Став их доверенным лицом, я без труда узнал от них имена взрослых. Когда те поняли, о чем мы шушукаемся, они наказали детей, и источник моих сведений иссяк.
Во-вторых, язык намбиквара объединяет несколько диалектов, причем еще не изученных. Они отличаются друг от друга окончанием имен существительных и некоторыми глагольными формами. На линии пользуются чем-то вроде жаргона, который мог быть мне полезным только вначале. Используя добрую волю и живость ума индейцев, я обучался начаткам языка намбиквара. К счастью, в их языке существуют магические слова: «китику» на восточном диалекте и «диге», «даге» или «чоре» — на других, которые достаточно добавить к существительным, чтобы превратить те в глаголы; к последним в случае необходимости приставляется отрицательная частица. Подобным образом удается сказать почти все (этот «базовый» язык намбиквара не позволяет выражать лишь наиболее тонкие мысли). Индейцы изъясняются таким же способом, когда пытаются говорить по-португальски; так, слово «ухо» и «глаз» у них означают соответственно «слышать» (или «понимать») и «видеть», а отрицательные понятия они переводят, прибавляя слово «асабо» («я кончаю»).
Язык намбиквара звучит несколько глухо, как если бы говорили с придыханием или пришептыванием. Женщинам нравится подчеркивать эту особенность и искажать некоторые слова; так «китику» становится в их устах «кедыотсу». Артикулируя кончиками губ, они издают что-то вроде бормотания, напоминающего детское произношение. Это свидетельствует об их манерничанье и жеманности, в которых они прекрасно отдают себе отчет: когда я их не понимаю и прошу повторить, они лукаво утрируют свою манеру произношения, Обескураженный, я оставляю свои попытки, они разражаются смехом, слышатся шутки. Они добились своего.
Я вскоре заметил, что кроме глагольного суффикса в языке намбиквара употребляется с десяток других, с помощью которых одушевленные и неодушевленные предметы распределяются на столько же категорий, например волосы, шерсть и перья; заостренные предметы и отверстия; удлиненные тела; плоды, зерна и другие округленные предметы; вещи, которые висят или колеблются; тела, надутые или наполненные жидкостью; кора, кожа и другие покровы.
Это напомнило мне лингвистическую семью языка чибча, распространенного в Центральной Америке и северо-западной части Южной Америки. Чибча был языком большой цивилизации на территории современного государства Колумбия, промежуточной между цивилизациями Мексики и Перу. Его южной ветвью является, возможно, язык намбиквара[73]. Это еще раз говорит о том, что нельзя доверять первому впечатлению. Вряд ли можно считать примитивными индейцев, которые хотя и не носят одежды, но своим физическим типом напоминают древних мексиканцев, а структурой языка — язык, на котором говорили в государстве Чибча. Изучение их прошлого, о котором мы пока ничего не знаем, и суровой среды их обитания, может быть, в один прекрасный день объяснит судьбу этих блудных детей, которым история отказала в жирном тельце.
В семье
Намбиквара просыпаются с рассветом, раздувают огонь, кое-как согреваются после холодной ночи, а затем немного подкрепляются остатками вчерашней еды. Чуть позже мужчины группами или в одиночку отправляются на охоту. Женщины остаются в лагере готовить пищу. Когда начинает подниматься солнце, женщины и дети идут к реке, купаются и веселятся. Иногда они зажигают костер, садятся рядом на корточки, чтобы согреться, и шутки ради преувеличенно дрожат. В течение дня купаются несколько раз.
Ежедневные занятия меняются мало. Больше всего времени и забот поглощает приготовление пищи: нужно растереть и выжать маниок, высушить мякоть или сварить ее, очистить и проварить орехи, которые придают большинству блюд запах горького миндаля. Когда появляется необходимость пополнить запасы еды, женщины и дети отправляются собирать плоды и ловить мелких животных. Если пищи достаточно, женщины прядут, присев на корточки или встав на колени и упершись ягодицами в пятки. Или же они вырезают, полируют и нанизывают бусы из скорлупы орехов или раковин, делают ушные подвески либо другие украшения. А когда устают, ищут друг у друга вшей, бродят без дела или спят.
В самые жаркие часы лагерь замолкает; его обитатели сидят молча или спят в жидкой тени своих укрытий. В остальное время все занятия сопровождаются разговорами. Почти всегда веселые и смеющиеся, намбиквара отпускают шутки, а иногда и непристойные или грубые выражения, которые встречаются громкими взрывами смеха. Работа часто прерывается из-за чьего-либо прихода или из-за вопросов. Если совокупляются две собаки или птицы, все замирают, прекращая свои дела, и наблюдают с неослабным вниманием, затем после обмена мнениями по поводу столь важного события работа возобновляется.
Дети большую часть дня бездельничают. Правда, девочки иногда занимаются теми же делами, что и женщины, мальчики же ничего не делают или ловят рыбу, сидя на берегу реки. Оставшиеся в лагере мужчины плетут корзины, делают стрелы или изготовляют музыкальные инструменты, а порой оказывают помощь по хозяйству. В семьях, как правило, царит согласие.
Часам к трем-четырем с охоты возвращаются остальные мужчины, лагерь приходит в движение, разговоры становятся оживленнее. Люди собираются не только семьями, но и группками. Едят лепешки из муки маниока и все то, что было собрано за день. Когда темнеет, несколько женщин отправляются в соседнюю бруссу собирать или рубить дрова на ночь. В сумерках слышно, как они возвращаются, спотыкаясь под ношей, которая натягивает повязку на голове. Чтобы снять поклажу, они садятся на корточки и слегка отклоняются назад, опуская бамбуковую корзину на землю и освобождая лоб от повязки.
