Что привело ее в его время?
Что она намеревается выправить или предотвратить, дыбы отвратить беду в неведомом ему далеком грядущем?
И совпадают ли ее планы с его намерениями… на счет Анны!
— Дайте, подумать, — сказала Мария Владимировна.
Ослабевшая помощница «Рать» помогла ей взять себя в руки и мыслить логично.
Итак:
Демон-ворон был в Царском саду зимой 1894 или -5 года.
Демон знал, где пятилетняя Анна спрятала Лиру.
Демон ждал, когда она вернется за ней.
Прочее пока представлялось загадкой, а вопрос «Можно ли просто расспросить его обо всем?» — безответным.
«В любом случае, — рассудила она, — Демоном его зовут только люди. Он не искушает — он контролирует Равновесие со своей стороны. Врубелю он даже пытался помочь… Но кто это с ним?»
Она снова взглянула на друга Киевицкого-Прошлого — мальчика, светловолосого, голубоглазого.
Подумала: «Глаза у него точно такого же цвета, как камень в перстне Демона…. Откуда ж я его знаю?»
Черты его подросткового лица, — некрасивого, но отчего-то столь притягательного для Маши, были весьма характерными, выписанными крупными запоминающимися мазками.
«А по возрасту он такой же, как Анна… Нет, младше, младше. Но — он другой. Кто он?»
— Анечка, вы не против компании? — не оборачиваясь, поинтересовалась она, не сводя глаз с любопытного юноши.
Любопытство, неудовлетворенное, собственно, и перевесило чашу весов:
«Почему бы и не прогуляться всем вместе?»
— Как вам будет угодно, — откликнулась Анна без охоты.
— Так, прикажете вызволить вашу шляпку из плена? — улыбнулся ей юноша.
Ему шла улыбка.
Он сделал шаг к «шляпному» дереву.
— Буду вам признательна, — суховато поблагодарила его Анна Горенко.
Он был младше ее и неинтересен ей — взрослой.
— Позвольте представить вам, Анна, — господин Киевицкий! — провозгласила Мария Владимировна. — Личность, уж поверьте мне, необыкновенная. А это мой друг — Анна Горенко.
Гимназистка церемонно качнула носом с потенциальной горбинкой.
И сразу же стала высокомерной, — настолько, что Маша сразу же вспомнила: учась в Киеве, приживалка Вакаров держалась в гимназии, как королева, не только с девочками из богатых семей, — с преподавательницами, осмелившимися сделать ей замечание!
— А я, в свою очередь, — подхватил Киевицкий, — хочу представить вам моего юного друга…
С похвальною ловкостью юный друг вскарабкался на высокое дерево и вызволил летательный головной убор из ветвей.
— Не смотрите на молодость, я пророчу ему блестящее будущее.
В тот же миг, «блистательный в будущим» гимназист бесстрашно спрыгнул с ветки на землю, представ пред отшатнувшейся Машей.
— Не взыщите, он питает некоторую склонность к театральным эффектам, — любовно пожурил его Демон, с видом горделивого папеньки. — Прошу любить и жаловать, Михаил Булгаков…
«Бул…гаков!!!»
«Рать», оказавшаяся подлою дезертиршею, в одночасье покинула Машу. Выветрилась из головы.
А голова представилась Маше расстроенным пианино, по клавишам которого колотят чьи-то интенсивные пальцы, не извлекая, однако, ни звука — только раздражающе-глухой деревянный стук.
Так и ее перенапряженные мозги не могли извлечь ни единой мысли.
Пред нею стоял Миша Булгаков — и он был мальчишкой…
Младше ее!
Еще младше Ахматовой!
Вот только Михал Афанасьевич Булгаков для Марии Владимировны Ковалевой Ахматовой не был.
Кабы студентка-историчка участвовала в конкурсе знатоков биографии М. А. Булгакова, она бы наверняка заняла, коли не первое, то, минимум, второе почетное место.
Историческая Машина память и без того благоволящая к столь ненавистным иными точным датам, в отдельных случаях могла дать фору любому компьютеру. Случалось же это тогда, когда ее обладательница влюблялась в какой-нибудь период истории или отдельного взятого деятеля…
Булгаков же был для Маши случаем не просто, а совершенно отдельным! Не зря лишь один из тысячи тысяч ключей в шкафу круглой Башни удостоился чести хранится на груди одной из трех Киевиц — ключ от дома на Андреевском спуске, 13. Не зря книга «Мастер и Маргарита» была у Маши настольной, выученной почти наизусть! Не зря, все и вся, виденное ею вокруг, немедленно сопоставлялось с тем или иным фактом булгаковской жизни, его фразой иль убеждением…
И чтобы вам, мой любимый читатель, стала понятна вся глубина провала, в который угодила моя бедная Маша, я скажу: земля разверзлась у нее под ногами, и она пролетела ее насквозь — туда и обратно! — и вновь оказалась на том же месте.
Безумно-блуждающим взором Ковалева ощупала окружившую ее Владимирскую горку.
«Булгаков считал ее «лучшим местом в мире»!»
Скользнула по крестам Златоверхо-Михайловского, построенного в честь архангела-воина.
«Булгаков был крещен в Крестовоздвиженской церкви именем Архангела Михаила, защитника и покровителя Киева!»
Обнаружила желтеющие листья на дереве, определила на глаз наступившую осень, и правое — умное полушарие Маши немедленно выплюнуло «бегущей строкой»:
«Осенью 1906 семья Булгаковых переехала на Андреевский спуск № 13.
Тут сразу заболел отец — Афанасий Иванович, философ-историк, доцент Киевской духовной академии. Читал курс истории и разбора западных вероисповеданий. Знал греческий, английский, французский, немецкий, греческий языки. Автор книг «Старокатолическое и христианско-католическое богослужение», «О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения православной церкви». Заболел безнадежно. Умрет через год. Гипертонию почек не умели лечить. Похоронен на Байковом кладбище, как и сын Миши Врубеля…
Булгакову сейчас 15 лет.
Учится в 1-ой Александровской гимназии — уже пятый год.
В пятом классе впервые начал писать — юморески. Вместе с ним учатся Паустовский, Сикорский, Богров… Нет, это не важно.
…Боже!!!»
Пятнадцатилетний гимназист Миша Булгаков протягивал Анне Горенко спасенную шляпку.
Семнадцатилетняя гимназистка взяла ее двумя пальцами правой руки, — прочие три были сжаты в кулак. А в кулаке таилась воскрешенная Лира.
Руки будущей поэтессы и будущего великого писателя соприкоснулись…
«Его отец умрет!
его отец умрет...
…как и сестра Ахматовой Инна.
Как и все, кто соприкасается с Лирой!
НЕТ!!!»
*****
— Почему ты не сказал мне, что был знаком с Булгаковым?
Демон откинулся на стуле и посмотрел на Машу с почти человеческим изумлением:
— Вы вызвали меня исключительно ради этого? — произнес он, каждой буквой очерчивая свое изумленное презрение.
