– Когда море шумит, получается, как в этой французской штуке…
– Биде?
– Точно. Биде.
Погода выдалась безупречная. Ветер дул с постоянной силой, вспенивая воду в лагуне белыми гребешками. Над головой проплывали редкие облака. Их цвет менялся от зеленого к прозрачно-голубому, отражая цвета лагуны. Убогие виды Бетио растворялись вдали по мере того, как мы выруливали к насыпи. Волны разбивались о длинную отмель, простиравшуюся к северу от Бетио, и постепенно в поле зрения показались зеленые островки северной Таравы. Мы поравнялись с парусным каноэ, и я обратил внимание, что парус у лодки был какой-то странный, черного цвета. А присмотревшись поближе, понял, что он сделан из хитро вырезанного мусорного мешка.
– Смотри, – обратился я к Сильвии, – плавучая метафора.
Мы вышли в открытое море, и Бвенава закинул длинную леску с наживкой в виде пластикового кальмара. Он привязал леску к корме, время от времени подходил и дергал за нее.
– Тут поймаем, может быть, парочку, но, когда подойдем к Майане, рыбы будет много, – заметил он.
– Хочу акулу, – сказала Атенати. – Большую акулу. Атенати была настоящей занозой в одном месте. Ее фамилия была О'Коннор, а в глазах поигрывали дьявольские искорки ирландских предков. Атенати и Бвенава враждовали, как дед с бабкой, слишком долго прожившие вместе. Много лет они бок о бок работали в огороде Фонда народов. У обоих было свое мнение по поводу того, как следует выращивать помидоры и баклажаны, и оба были упрямы как ослы. Я пошутил, что не стоит злить Атенати. Та вполне может и наколдовать в отместку.
– Точно, Бвенава. Слушай, что ай-матанг говорит, иначе тебя заколдую, – поддакнула она.
– Ха-ха. Ты токононо, Атенати.
Я знал, что Бвенава боится колдовства. Как все ай-кирибати, в глубине души он верил в заколдованные места, духов и магию. Христианами ай-кирибати были только на поверхности – Майк объяснял это стремлением к племенному обособлению, необходимостью быть частью группы, противоборствующей другой группе. Однако их духовный мир по большей части оставался неиспорченным веком миссионерства. Вот почему на перенаселенной южной Тараве по-прежнему оставались места, где никто не селился. Там жили духи, а с духами шутки плохи.
Тарава отдалялась, и я в который раз подивился, что этот крошечный, с пылинку, островок стал нашим домом. Я поразился его обособленности от всего мира, его пустынности. Хрупкости. Его красоте и уродству.
Людям, его населявшим, – они пленяли тебя, но оставались дикими, как звери. Недавно я начал чувствовать себя на Тараве как дома, и это осознание пугало. Большинство ай-матангов, высланных на Кирибати, не протягивали больше пары месяцев – болезни или давящая клаустрофобия островной лихорадки вынуждали их уехать. Пары, приезжавшие сюда, обычно начинали ругаться и в итоге расходились. На Тараве не было запретов и не было правил. Не было здесь и секретов. Кое-кому такая жизнь оказывалась не по зубам.
Однако я не мог представить сейчас другого места, где мне хотелось бы оказаться. Хотелось быть только здесь, на этом самодельном деревянном катамаране, рассекающем прорезанную лучами солнца поверхность океана между Таравой и Майаной. Бейатааки поймал ската, и тот сушился на сетке, натянутой на носу корабля. Сильвия была счастлива. Да разве и могло быть иначе? Мы плыли по морю, пронзительная синева которого уходила далеко на глубину, на катамаране, окрашенном в карнавальные цвета – ярко-желтый с синей полосой, – под экваториальным солнцем между двумя изумрудными тропическими островами. Я и не думал, что такие цвета можно увидеть, не употребляя психотропные препараты. Бвенава на корме по-прежнему дергал леску, приманивая рыбу. Атенати комментировала:
– Уже поймал мне акулу?
К середине дня на горизонте показалась Майана, и я понял: вот как надо приезжать на атолл! С моря.
Сначала вдали возникают сияющие облака, летящие над лагуной, затем сверкающая изумрудная кромка, которая постепенно удлиняется, и тонкий гребень подводного хребта вырастает из-под воды. Потом меняется цвет океана: под синевой проступают песок и кораллы на дне, и все кажется одновременно диким и безмятежным. Бвенава разволновался:
– Ай-яй, ай-яй! Птицы!
Он направил лодку туда, где парили морские птицы.
– Ай-яй!
За леску потянули. Бвенава начал вытягивать добычу, ухватив леску. Он отклонялся назад, пока не лег почти параллельно палубе.
– Ай-яй! Ай-яй!
– Давай, Бвенава! – подбадривала Атенати. Бвенава принялся вытягивать рыбу. Она явно была немаленькая – все его мышцы напряглись. Он весь вспотел. Никогда не видел его таким счастливым.
– Ай-яй!
Он вытягивал рыбу, перехватывая леску и радуясь каждой маленькой победе. Постепенно рыба перестала упираться. Бвенава перехватывал леску все выше и выше, и я вдруг узнал движения традиционного танца, исполняемого мужчинами ай-кирибати. Наконец, сверкая серебристой чешуей, на поверхности воды появился желтоперый тунец. Бейатааки вытащил его. Рыба весила не меньше двадцати пяти фунтов. В Японии за такую взяли бы не меньше семисот долларов. Грохнувшись на палубу, тунец продолжал дрыгаться, пока Бейатааки не оглушил его клюшкой.
Пурпурная кровь брызнула во все стороны, и когда рыба наконец затихла, наша лодка стала похожа на место кошмарного преступления. Меня это удивило. Никогда в моей голове рыбалка не ассоциировалась с кровью.
Бвенава достал крючок и извлек из желудка тунца розового пластикового кальмара, а затем снова закинул леску. Под водой виднелись коралловые заросли и песчаное дно, от которых она расцвечивалась разными оттенками голубого. Видимость была футов на сто. Буквально через пару минут Бвенава выудил еще одного гиганта. Тот бился за свою жизнь еще отчаяннее тунца.
– Ай-яй! Ай-яй!
Я боялся, что у Бвенавы случится сердечный приступ. Он был в экстазе. И снова он потянул что было мочи. Смотреть на него было все равно что наблюдать перетягивание каната среди тяжеловесов. Он тяжело дышал, вытягивая рыбу. Выпустил с таким трудом отвоеванный ярд лески, а затем вытянул его обратно. Рыба показалась под водой, и я увидел, что она длинная и тонкая.
– Что за рыба, Бейатааки? Игла?
– Нет, – ответил он. – Барракуда.
Большая барракуда. В ней было почти четыре фута. Первобытное чудовище. Она выглядела так, будто принадлежала совсем к другой эре, когда выживание определялось размером зубов. Барракуду тоже забили клюшкой, еще более яростно, чем тунца. Но даже когда она перестала шевелиться, Бвенава все еще боялся вытаскивать крючок.
– Не нравятся мне эти зубы, – сказал он. Бейатааки аккуратно отобрал крючок у «Челюстей» и снова закинул леску.
