Бейатааки взобрался на мачту и остался там надолго, разглядывая канал и всматриваясь в океан. Когда он спустился, я спросил, что он думает. В ответ он равнодушно пожал плечами. По-любому плохо, сказал он. И задумался.
– Я хочу домой. Соскучился по жене.
Он снова забрался на мачту. Текайи стоял у руля и ждал указаний. Мы с Сильвией переглянулись. Какого черта? Выходим в море! Мы продвинулись вперед буквально на дюйм, и мне стало ясно, что этот канал во время отлива – судоходный эквивалент минному полю. Нас окружали зазубренные пучки кораллов. Канал петлял то влево, то вправо, описывая зигзаги меж торчащих пальцевидных отростков и едва покрытых водой валунов. Наша лодка, как я уже упоминал, была сделана из фанеры. Столкновения она бы не пережила. Однако, когда канал остался позади, я пожалел, что мы не потонули раньше – это избавило бы нас от дальнейших страданий.
Океан бушевал.
Двадцать пять футов. Волны такой высоты поприветствовали нас, когда мы выплыли из канала. Двадцать пять футов! От основания спирали до пенистого гребня. Двадцать пять футов. Эти волны не накатывали плавно, мягко поднимаясь и опускаясь. Нет, они вздымались отвесной скалой и падали, следуя одна за другой, подталкиваемые внезапно увеличившейся площадью суши. Я был совершенно не готов увидеть такие волны.
Мы побледнели, как призраки, осознав ужас нашего положения – на фанерном катамаране по исполинским волнам. Потом некоторые из нас позеленели. Как по команде Бвенава, Атенати и Сильвия бросились к корме, свесились за борт и вывернули содержимое желудков. Там они и остались. Бейатааки выбрал такой курс, чтобы рассекать волны по диагонали, и, когда мы садились на гребень, на одну долгую секунду мне показалось, будто мы летим в безвоздушном пространстве, как будто и не плывем вовсе, а парим над поверхностью океана. Затем следовало опасное скольжение по хребту волны вниз, отчего левый борт лодки прорезал следующую закручивающуюся спиралью волну и потоки белой воды обрушивались на палубу и на тех, кто на ней стоял. При этом катамаран переставал идти вперед, восстанавливал равновесие, а затем его подбрасывало вверх, и тряска начиналась заново. Внутри волны было безветренно, как в пещере. Волна проглатывала мачту. Парус безвольно повисал. На гребне к судну возвращалась движущая сила. Все взгляды обращались к волнам, и мы начинали с ужасом предвкушать столкновение с сорокафутовой волной-убийцей. Мы смотрели и прикидывали: вот эта волна, третья по счету, большая – когда она поравняется с нами, то обрушится сплошной стеной. И тогда Бейатааки крутил руль, чтобы столкнуться с ней в лоб, и мы взлетали и оказывались в состоянии невесомости. За этим следовал громкий шлепок – лодка плюхалась в океан. Этот звук врезался нам в уши, и те, кто все еще оставался на палубе, вздрагивали от тревоги.
– Ну как? – спросил я Бейатааки.
Пошел дождь. Я дрожал от холода и онемел от шока. Ладони вцепились в перила. Текайи возился с парусом, то поднимал его выше, то расправлял, то вообще опускал полностью, подстраиваясь под капризный ветер, который то ударял в лицо и выл, то менял направление. Для страховки он прицепил себя крюками к веревкам, тянущимся вдоль палубы по всей длине катамарана.
– Думаю, справимся. Надо отойти от Майаны, там волны станут более округлыми, менее отвесными, чем здесь.
Рожденные недельным штормом волны обрушивались на бедную «Марту». Это было похоже на нескончаемую автокатастрофу, когда понимаешь, что больше не контролируешь ситуацию, и покорно ждешь ужасного конца. Я пошел посмотреть, как там Сильвия. Пришлось спуститься по лестнице. Лодку швыряло из стороны в сторону, я спотыкался и подскакивал, ступая крошечными шажками. Сильвии было плохо. Она сидела на скамейке, свесив голову между колен и зажав ее руками, и бормотала под нос непонятные слова.
– Что-что? – переспросил я.
– Сними меня с этой гребаной лодки!
Хмм… Сильвия никогда не ругалась. В кормовом отделении не было окон. От дождя защищал голубой брезентовый навес. На скамейке напротив сидели Атенати и Бвенава и выглядели не лучше Сильвии. Каждые пару минут один из троицы высовывал голову из-под навеса и блевал, свесившись за перила. Мне тоже стало нехорошо. Хоть я и не страдаю морской болезнью, вид жалкой блюющей троицы, постоянные скачки и падения подкосили и меня.
– Поднимись лучше на палубу, – сказал я Сильвии. – Проблема в том, что тут ты не видишь волны и твое внутреннее ухо не понимает, что происходит. Вот я сейчас спустился, и мое внутреннее ухо тоже ничего не понимает.
– Надо было остаться на Майане, – заныла Сильвия. – Зачем мы только сегодня поехали? Надо было подождать, пока море успокоится. Если бы я знала, что так будет! Уууу-ууу… – застонала она.
Ну, допустим, «уууу-ууу…» я добавил для пущей выразительности, но поверьте, приукрасил не слишком. Я твердо верю в то, что, если один супруг начинает ныть и стонать, другой должен отвечать с бодрящим оптимизмом. Обычно при этом приходится врать.
– Не волнуйся, – успокоил ее я. – Бейатааки сказал, что видел волны и похуже, а это так, ерунда. Мы в полной безопасности.
На самом деле Бейатааки признался, что ничего хуже в жизни не видал и, если ветер усилится, нам придется плыть по волнам и тянуть за собой якорь, чтобы лодка не перевернулась, а это добавит нашему путешествию несколько дней.
– К тому же из-за волн, – продолжал придумывать я, – мы идем быстрее. Оглянуться не успеешь – и мы там.
– Правда?
– Правда.
На самом деле шли мы, конечно, медленнее. Каждая волна задерживала нас, поэтому пройти канал Таравы и очутиться в лагуне до заката удалось бы лишь чудом. Бейатааки постоянно смотрел на часы и сверялся с GPS. Я спросил, почему правительство не установит подсветку на буйках, указывающих путь в лагуну. Бейатааки ответил, что подсветка была, но кто-то украл лампочки, и теперь к Тараве после заката подойти невозможно. Такая же история случилась со взлетной полосой. Вдоль нее установили подсветку, но лампы буквально на следующий день испарились. Лишь один раз я видел, как самолет садился на Тараве ночью. Сотрудница британской гуманитарной организации случайно сбила своего сына, переехав ему ноги – травма, лечение которой было не под силу местной поликлинике. Из Австралии тут же выслали самолет «Скорой помощи» с докторами и оборудованием. Он прибыл поздней ночью, приземлившись между включенными фарами нескольких десятков автомобилей, стратегическим образом припаркованных по обе стороны взлетной полосы. Через пару месяцев мальчик вернулся на Тараву, не опасаясь остаться навсегда калекой и уверенный, что уж теперь мамочка точно станет потакать любому его капризу.
