– Не забудешь? Вот и хорошо! – серьезно заметил боцман. – Я и всыпал их тебе на добрую память! Никакое наставление так хорошо не запоминается, как удар линьком, я это на собственной шкуре испытал…
Каспер был несколько иного мнения, но, не перебивая своего старого друга, с любовью разглядывал его осунувшееся за плавание лицо.
– Да, кстати, – заметил вдруг юноша, – а ведь я тоже – по завещанию (бедный наш капитан!) и за службу на каравелле получу порядочный куш денег… Я и без твоей доверенности стану состоятельным человеком. Пора подумать и о семье… Как ты полагаешь, попросить ли мне отца Миколая, чтобы он замолвил за меня словечко…
– …отцу Митты? – закончил пан Конопка его мысль. – Ну что ж, это дело! Профессор хоть и недолюбливает каноника, но, если отец Миколай будет у тебя сватом, навряд ли Ланге решится отказать племяннику вармийского владыки…
Каспер молчал. Он уже досадовал на себя, что затеял этот разговор. Даже с самым близким человеком нельзя говорить о таких сокровенных вещах… Только ночью, только наедине с собой…
– Вот вернемся, Касю, на родину, ты женишься, купим домик, моя пани Якубова будет хозяйничать, мы неплохо заживем, хлопчик! – произнес боцман важно, а сам из указательного пальца и мизинца сложил джеттатуру.[41]
«Это к его польскому суеверию добавилось еще и суеверие итальянское», – с улыбкой подумал Каспер, но сказать ничего не сказал.
– Тревожит меня, Касю, – продолжал боцман, – что вы так и не поладили с Роттой. Знаешь, дружок, будь с ним помягче. Ох, горячий же народ эти итальянцы! Чистые поляки, что и говорить! А может, он совсем не такой плохой человек? Натворит что, вспылив, а потом кается… А?
– Может быть, – подтвердил Каспер.
Досада его на Ротту давно прошла, и ему даже было жалко глядеть на забияку, который в одиночестве слонялся по кораблю. Однако совсем не для разговора о Ротте поднялся Каспер в такую рань на капитанский мостик.
– Вуек, выслушай меня внимательно и, прошу тебя, не перебивай. И не думай, что я заразился от тебя тревогой за свою или твою жизнь. Дело наше правое, и господь бог и святая дева будут хранить нас в пути. Я верю, что все закончится благополучно. Но, Вуек, все же толковать о Ротте или о розовом масле сейчас недосуг. Поговорим о деле: от того, справимся мы или не справимся со своей задачей, зависит счастье и горе нашей родной Польши.
Каспер замолчал, а пан Якуб Конопка с тревогой следил за лицом своего любимца.
«О Митте своей, никак, задумался!» – решил боцман.
– Свидитесь вы с ней, и, надо думать, скоро, – сказал он, но синие глаза из-под прямых бровей так строго глянули на него, что пан Конопка смутился. – Я слушаю тебя, Каспер, – сказал он с какою-то робостью.
– Дело наше, можно сказать, закончилось удачей, – произнес юноша. – Я свято верю, что с этим письмом мы благополучно вернемся в Вармию. Но, Вуек, поклянись мне, что, если мне не выпадет счастье вручить письмо магистра отцу Миколаю, ты сделаешь это за меня. Слышишь, поклянись, что сделаешь это, отложив заботу о моем здоровье, если меня уложит на койку лихорадка, даже отложив заботу о моей жизни, если ей будет что-либо угрожать…
Боцман поднял было протестующе руку, но Каспер с силой потянул ее книзу.
– Поклянись! – сказал он почти умоляюще.
– Я уже клялся канонику Копернику, – возразил Якуб Конопка недовольно. – Какие тебе еще нужны клятвы?
Подойдя поближе к боцману, Каспер обеими руками схватил его за руку. Юноше трудно было говорить, но нужно когда-нибудь однажды высказать все, что у него на сердце!
– Вуек, Вуечку, – произнес он с такой нежностью, что пан Конопка снова почувствовал тревогу. – Вуек, я ничего, ничего не забыл! Когда пришло известие о смерти отца, ты три дня и три ночи плакал со мной на чердаке. И, когда привезли его тело в этом ужасном запаянном гробу, ты распоряжался всем у нас в доме, потому что и у меня и у матушки опускались руки от отчаянья… Потом, два года спустя, когда мне казалось, что я не перенесу этого ужаса (я говорю о том дне, когда матушка объявила, что выходит замуж за капитана Кучинского), ты один поддержал меня и не дал мне сотворить что-нибудь над собой… О том, что ты всегда готов пожертвовать своим счастьем, здоровьем, жизнью во имя родины, во имя долга, знал и отец мой, и я теперь знаю отлично… но, Вуек… – Каспер на минуту запнулся, на его побледневших было щеках пятнами выступал румянец. – Конечно, я не заслуживаю такой любви, но, Вуек, я-то знаю, как ты меня любишь… Поклянись же, что и эта любовь не помешает тебе выполнить свой долг!
Боцман молчал. «Бог не дал мне счастья растить, собственных детей, – думал он, – и я нашел себе утешение в этом рыжем мальчугане… Пан Езус, как незаметно он вырос!» Вдруг что-то похожее на рыдание перехватило горло Якуба Конопки. «Вот таким же точно беспощадным к себе и даже к своим близким бывал и его отец, а много ли счастья видел он в жизни?»
– Поклянись мне, Вуек, – еще настойчивее повторил Каспер.
И, вытащив из-за пазухи маленький серебряный крестик, боцман благоговейно прижал его к губам.
– Клянусь, Касю, – сказал он, – я сделаю так, как ты хочешь!
Сменившись с вахты, пан Конопка, чтобы рассеять свои печальные мысли, решил зазвать в кофейню Спиридона Акрита тех ребят из команды, которые в первый день не были отпущены на берег.
Солнце уже высоко поднялось в небе, когда на корабль возвратился один Марио Скампиони – сегодня была его очередь дежурить. Парень был здорово под хмельком, однако в точности передал Касперу поручение боцмана. Тот, мол, отправился в торговую часть по известному им обоим делу, а Касперу поручает присматривать за порядком на корабле. Это означало, что пан Конопка решил все-таки раздобыть для синьорины Беатриче розовое масло. До чего неугомонный человек!
Закончив уборку, до блеска надраив палубу и начистив мелом медные части корабля, матросы лениво слонялись туда и сюда, в ожидании обеда. Марио, перевесившись через борт сторожевой корзины, наблюдал за тем, как товарищи его внизу затевают игру в кости, а каталонец Педро учит итальянцев играть на гитаре.
Марио первым обратил внимание на группу людей, направлявшихся вдоль пристани к «Санта Лючии». Разглядев впереди их Ротту, который, размахивая руками, пытался втолковать что-то шагавшему рядом толстому турку, Марио окликнул своего недруга, но тот ничего ему не ответил. Вместо Ротты отозвался высокий чернобородый мужчина, судя по одежде – европеец.
– Эй вы, на «Сайта Лючии»! – крикнул он по-итальянски. – Кто из ваших знает турецкий язык? Я пришел помочь вам по-соседски, но и сам не очень силен в их тарабарщине. Дело в том, что уважаемый ага Абдуррахман тоже не слишком хорошо знает по-итальянски.
