Ага Абдуррахман, подойдя вплотную к лежащему Касперу, сопя, с трудом нагнулся над ним и начал ощупывать его руки, ноги, грудь, шею, бормоча себе что-то в бороду, и наконец одобрительно похлопал юношу по плечу.
– Хорош гребец! – сказал он на ломаном итальянском языке. – Беру! – и отдал какое-то приказание стражникам.
– Остановитесь! – отчаянно закричал Ротта. – А как же завещание?
– Ни завещания, ни письма он при себе, конечно, не носит, – успокоил его рыцарь, но для очистки совести велел Каспера обыскать. – Ну, вот видишь: бумаги, конечно, хранятся у него в каюте. Ты ведь сказал, он помещается вместе с боцманом? – повернулся рыцарь к Ротте. – Ступай и осмотри там все щели!
Каспер застонал от отчаяния. Он уже понял, какую судьбу готовят ему фон Эльстер и Ротта, но он был молод, силен и надеялся, что ему удастся освободиться. Многие из команды «Санта Лючии» побывали в турецком или алжирском плену… Вот даже Вуек провел у бея около трех лет.
Подняв голову, Каспер с радостью отметил, что Марио уже нет в сторожевой корзине. Хорошо, что эти негодяи забыли о его существовании! А уж крестовый брат не даст Касперу погибнуть… Но письмо, письмо!.. Одна мысль о том, что Ротта найдет тайничок и письмо, наполняла его отчаянием.
На палубе снова появился Ротта. Каспер зажмурился, чтобы никто не прочел вспыхнувшую в его глазах радость при виде обескураженного лица предателя.
– Я обыскал все щели, все углы, да ведь и вся боцманская каюта – с пядь величиной, – пробормотал Ротта. – Никаких бумаг там нету! Где завещание, проклятый поляк? – прошипел он, низко наклонившись над связанным.
Вместо ответа Каспер плюнул ему в лицо. Страшный удар тут же обрушился ему на голову, и юноша потерял сознание.
Бледный от злости, рыцарь несколько раз пнул его ногой. «Плохо дело, – пробормотал он сквозь зубы. – У нас мало времени, а не то мы обшарили бы весь корабль! Где их поп? Обычно команда отдает попу все свои ценности на хранение. Черт бы их побрал с их попами, письмами и завещаниями!»
– Когда вернется боцман, объяснишь ему, что у поляка стража обнаружила контрабанду и повела его в город. Обо всем, что здесь было, молчок! И я тебе советую все-таки попытаться разыскать на корабле это письмо… И завещание. Получишь хорошее вознаграждение. Хоть ты и не стоишь этого – вот тебе задаток! – и рыцарь швырнул к ногам Ротты кошелек. – Найдешь письмо – получишь втрое больше… За «Санта Лючией» я буду следить и найду тебя в любом порту!
Повернувшись к Абдуррахману, фон Эльстер строго и наставительно добавил:
– Уводи же своего раба, да поторапливайся… И помни, что никакого поляка Каспера Берната, почтеннейший купец, на твоей галере нет и не было… Считай его немцем, шведом, московитом… Ради нашей дружбы и взаимной выгоды…
– Мы никогда не любопытствуем, как зовут наших галерников и откуда они родом, – с достоинством отозвался купец. – Мы осматриваем их зубы и мышцы. А дружба с тобой мне дороже золота, к чему мне ее лишаться? Я все понял: парень должен оставаться на галере, пока его душу не заберет шайтан.
От кофейни Спиридона Акрита до набережной путь немалый, но матросы «Лючии» проделали его мгновенно. Ворвавшись на корабль, они застали на палубе только Ротту, который, переругиваясь через дверь с запертыми в кубрике товарищами, с трудом отодвигал ржавые засовы.
– Где Гаспаре?! – закричал Марио. Заплаканный, с расшибленной губой, растрепанный, он был страшен.
Ротта печально покачал головой.
– У него нашли какую-то контрабанду и повели в город, – ответил он заученной фразой.
– А завещание у него тоже нашли? Собака, ублюдок, сын рабыни, предатель! Вот за это золото ты продал нашего Гаспаре! – подхватив вывалившийся из-за пазухи Ротты кошелек, завизжал Марио. – Вяжите его, он продал туркам нашего Гаспаре! Он привел их на корабль! Поляк был уже у самого борта, он спасся бы, если бы этот пес не заарканил его!
Боцман Густав Кнебель возвращался на корабль поздно вечерам в самом хорошем расположение духа. Прохожие, встречаясь с ним, подозрительно тянули носом: от неказистого немолодого моряка, словно от придворного щеголя, несло розовым маслом. «Нужно будет замотать кувшинчик тряпицей и припрятать его на дно сундука, – подумал боцман, качая головой, – а то как бы не нажить беды!»
Хорошее настроение боцмана не мог нарушить даже рассказ его друзей-турок о том, что известный на весь Стамбул работорговец ага Абдуррахман сегодня, переодев своих слуг в городских стражников, при помощи двух христиан обманом увез с какого-то христианского корабля молодого здорового матроса. Разносчик губок видел, как связанного по рукам и ногам юношу тащили на галеру и как эта галера немедленно отдала концы и тут же взяла курс в открытое море.
Боцман сочувственно покачивал головой, но сам, однако, ни на йоту не поверил в то, что христианин мог продать христианина неверным. Ведь и друзья боцмана, сообщившие эту новость, и разносчик губок – все они мусульмане и рады взвалить напраслину на христиан.
Страшная новость сразила боцмана, как только он поднялся по трапу на палубу «Санта Лючии».
Побелев от горя, ужаса и негодования, он выслушал рассказ Марио.
– Где Ротта? – только и мог выговорить он.
Самый старый из матросов, Франческо, выступил вперед.
– Боцман, – сказал он, – ты хорошо знаешь законы моря. Мы всегда беспрекословно слушали тебя, потому что ты вправду отличный моряк и хорошо обращаешься с командой… Но теперь пришло время и тебе послушать нас. Мы судили Ротту нашим матросским судом – по законам моря. И осудили его. Приговор – смерть. Троим старикам, которые вот уже больше двух десятков лет плавают на «Лючии», мы доверили это дело.
Слухи о происшествии на «Лючии» дошли уже до команд всех соседних кораблей. Весь порт гудел, как растревоженный улей. На «Санта Лючию» набилось много чужого народа. Только не видать было никого из команды «Святого Бенедикта»: вскоре после захода солнца огромный корабль, распустив паруса, на ночь глядя, отчалил от турецкого берега.
На палубе «Лючии» стоял такой шум, что трудно было услышать собственный голос, но старику Франческо удалось перекричать всех.
– Мы знаем, что Каспера Берната продал в рабство неверным матрос Паоло Ротта. Так ли я говорю? – обратился он к толпе.
И десятки голосов откликнулись:
– Так!
– Теперь тебе слово, Эрик, – повернулся Франческо к седобородому норвежцу.
– Предательством своим он осквернил корабль и оскорбил море, пускай же море его поглотит! – произнес тот.
– Говори ты, Санчо, – распорядился снова Франческо.
Высокий тощий барселонец в негодовании вознес руки к небу.
