– Ты прекрасно знаешь, за что я сражаюсь. И не отступлю! Твой, папочка, характер.
– Поэтому – вон! Уходи!
– Отличненько! Я, конечно, уйду. А потом – повешусь, или отравлюсь, или из окна выпрыгну. Записку писать не буду, ведь ясно, кого винить в моей смерти.
– Царица небесная! – ахнула Виола.
Папа дернулся, точно его стукнуло током. Побледнел, ноздри затрепетали, брови взлетели, глаза как пламенем осветились. Таким его Даша никогда не видела. Такой может убить или сам погибнет на месте.
С большим, видимым трудом папа взял себя в руки:
– Самоубийство – высшая степень эгоизма. Мне тошно сознавать, что вырастил подлую эгоистку.
– Почему? Я тебя избавлю от себя, живи и радуйся.
– Нет, Дарья! Вслед за твоим кончится существование бабушек и дедушек, мамино, мое… Перенести никто не сможет. Поэтому, прежде чем сигать из окна, сделай для нас последнее доброе дело – закажи места на кладбище. Большая семейная могила… Ты этого хочешь? Вперед! Спасибо, доченька!
Он развернулся и вышел из комнаты.
У Даши шумело в голове, и слова Виолы, которая что-то миротворческое моросила, не доходили.
Дарья сползла с дивана, пошла на выход – все в тумане, опьянении, как в параллельной действительности.
Она не сразу заметила, что Виола неотступно тащится вслед, провожает. Заплатила за Дашу в автобусе, удержала за руку, когда Даша чуть не шагнула под колеса мчащегося автомобиля.
Когда папа первый раз поехал в заграничную командировку, лет десять назад, он никому: ни родителям, ни жене – не привез сувенира. Только Даше – большой конструктор «лего», всю валюту на него потратил. Даша предпочла бы куклу, но папа радовался конструктору как мальчишка, часами просиживал, строя вместе с зевающей дочерью замысловатые фигуры.
И теперь Даше казалось, что в ее голове конструкции из кубиков рушатся, валятся в кучу, пытаются собраться в новые постройки. Только в отличие от «лего» ее мозговые кубики были не цветными, а черно-белыми. И падали, собирались и снова падали они со скрежетом, от которого закладывало уши.
Обессиленная внутренним землетрясением, Даша добрела до скамейки на бульваре, той самой, на которой любила сидеть с Наташей и Моргало. Виола опустилась рядом. Опять забубнила.
Дарья прислушалась.
– …для нас с твоим папой большое счастье быть вместе. Но если ты ТАК страдаешь… Дети не должны мучаться. Достоевский говорил, что никакие блага мира не стоят слезы ребенка. Я сделаю, как ты хочешь, расстанусь с твоим папой…
– Все-таки ты неумная.
– Да я и не претендую.
– И Достоевский твой – болтун. Мудрые слова – только слова. Дети плачут по пять раз на день.
– Конечно.
– Детские слезы бесплатны.
– Как и женские.
– Мама моя в тысячу раз красивее тебя, уж не говоря, что умнее.
– Знаю. Даша, ты не станешь… не сделаешь с собой…?
– Я дура или гадина?
– Ты очень хорошая, – слабо улыбнулась Виола.
– Не заблуждайся. Если бы за твое убийство не пришлось сидеть в тюрьме, я бы тебя кокнула.
Даша встала, пошла к дому.
У своего парадного, открыв дверь, Дарья замерла на секунду, развернулась к Виоле и сказала:
– Кремами своими не пользуйся и лосьонами.
– Что? – не поняла Виола.
– В ванной у тебя… Я в кремы и лосьоны отбеливатель и пятновыводитель намешала. И еще… В туфли тебе, которые в прихожей, клею бухнула.
– Спасибо, что сказала!
Дарья вошла в подъезд.
Бабушки
Мы стали бабушками. И наша прежде дружная компания стала распадаться на клубы по интересам. Потому что у Веры, Гали и Светы внуков еще нет. Они ждут этого светлого события и пока скучают в моем, Оли и Люды обществе, которые только и говорят про своих драгоценных и ненаглядных внучиков. Событием, достойным обсуждения нам, бабушкам, кажется проблема срыгивания после кормления. Особенности стула младенца мы можем обсуждать часами. Небабушки посматривают на часы, начинают зевать и понимают, что на умные разговоры про новые книги и спектакли, как и на неумные, но очень интересные сплетни времени не остается.
Бабушку в процессе описания поразительных достоинств ее сокровища остановить могут только форсмажорные обстоятельства – взрыв, пожар, повсеместное отключение электричества, громкий храп слушателей. Но и тогда бабушка, блуждая по квартире со свечкой, доскажет, как гениальный внук перепутал горшок с напольной вазой. Бабушка разбудит уснувшего собеседника:
– Я не дорассказала! Кончилось тем, что малышка съела-таки соленый огурец! При отсутствии зубов! Может, у нее проблемы с надпочечниками? У тебя есть знакомый детский эндокринолог? А у знакомых твоих знакомых?
Попутно замечу, что дедушки тоже имеются, все в комплекте. Но дедушки говорят про внуков неразвернуто и нетворчески.
Примерно так. Сидят за рюмкой чая. Лица блаженные. Поскольку гримасы новые, годами не отшлифованные, то смотрятся дедушки несколько странно. Я бы даже сказала (не для передачи) – придурочно.
– Как твой внук? – спрашивает один.
– Оглоед! – улыбается второй дедушка. – А твоя внучка?
– Ползает. Уже до кухни доползает, – отвечает первый дедушка. И толкает третьего. – Твоему-то сколько исполнилось? Больше года?
– Сейчас… третье сентября, октября, ноября, декабря, января, – загибает пальцы тот, – год и четыре. – Наш человек. Машинки любит.
Далее сам по себе напрашивается повод выпить за внуков. И возобновляется диспут о внутренней и внешней политике.
В соседней комнате, скрывшись от накормленных и нестраждущих десерта дедушек, мы наперебой делимся информацией, которая прет из нас как воздух из проколотого шарика. Поскольку знаем, что «форсмажор не остановит», то выбираем тактику вклинивания в монолог подруги. Только она наберет воздух для нового захода, нужно воскликнуть: «А мой!..» или: «А моя!..».
– А мой Кирюшенька! – Я захватываю лидерство. – Представляете! Спрашиваем его: «Кто у нас самый дорогой и любимый?» – и он ручку поднимает.
Рассчитывала на паузу – восхищения сообразительностью моего годовалого внука. Пауза длилась полторы секунды. Но я-то хотела еще сказать! Если Кирюху спросить: «Кто изобрел синхрофазотрон?», или «Кто станет президентом России?», или: «Кто в космос полетит?» – то Кирилл тоже вскинет руку. Он реагирует на «Кто…?» независимо от последующего текста.
Право слова завоевано Людой. И она рассказывает, как ее полуторагодовалая внучка обожает играть с макаронами, которые засовывает во все мелкие отверстия.
Тут есть еще важный момент. Как детей своих подруг мы всю жизнь считали почти собственными, наблюдали за их ростом, переживали, когда они болели, связывались с дурной компанией, писали выпускные сочинения в школе или поступали в ВУЗ, радовались успехам на всех детских поприщах, включая выставку пластилиновых крокодилов в детсаду, так и с внуками: мы с теплотой и энтузиазмом откликаемся на любые проявления их исключительности. А уж когда наши дети-внуки страдают, и вовсе готовы вывернуться наизнанку.
