крайней мере, я так на него взглянул.
— Я не намерен пить сбитень из трав неведомых мне свойств! Требую шампанского!
Достал червонцы и швырнул на поднос.
Лакей поспешил к распорядителю в противоположном конце зала. Тот кивнул, и через пять минут мне принесли бутылку, правда не со льда. Золота на подносе не было.
— Вы проявили достойное упорство, — заплетающимся языком сказал министерский помощник, и я понял, что он не избежал «чаши Венеры». — Когда же будут дамы?
Действительно, прошлый раз в зал регулярно поднимались дамы в масках, и каждому из нас предлагалось воздать честь их привлекательности. Похоже, сегодня была другая программа.
Я не ошибся. Опять зазвенел гонг, и устроитель в позолоченной кабаньей маске пригласил гостей в соседний зал меньших размеров. Мне не понравилась непонятная возня наверху, а также то, что дверь закрыли снаружи.
Тихо играла арфа, струился тот же аромат. Наконец-то появились дамы — четыре обнаженные девицы, увитые гирляндами цветов. Они возлегли на невысоких драпированных помостах, видимо напоминавших пиршественные ложа древнего Рима.
— Вас ждут Евы. Вернитесь к простоте Адама, — послышался повелительный голос, оскорблявший во мне завзятого театрала.
Мои спутники принялись раздеваться. Я не торопился. Не могу сказать, что не способен обнажиться на чьих-то глазах, — в юности бывали самые разные шутки, и дело четырьмя голыми девами не ограничивалось. Но я все больше и больше сознавал себя втянутым в странный спектакль, вопреки желанию, и дал слово противиться сценарию.
Поэтому просто лег на одно из лож, поближе к самой симпатичной девице.
— Барин-генерал, — донесся шепот, — спасите нас!
Я удивился, но понял, что накидка не скрыла мою саблю.
— От чего, красотка?
— Нас неволей сюда привезли. Опоили чертовым зельем — я за щеки взяла да сплюнула. Грозились убить, как уже одну девицу зарезали. А ножи у них большие, разбойные — видела.
Мне стало неуютно. Что за балаган с разбойными ножами? Если сейчас подойдет свинтус, чтобы спросить, почему я не тороплюсь облачиться в костюм Адама, он будет схвачен за рыло и отведет меня к устроителю данного непотребства.
Но ни одного свинского лакея в зальце не было. Зато шорох наверху усилился.
— Любовь — это сон, сон — это любовь, — донесся тот же голос с претензией на очарование. — Розы Гелиогабала — цветы любви и сна.
И лежащих осыпал ворох цветов. Один из стеблей неприятно царапнул меня по щеке.
Не то чтобы я испугался, хотя помнил легенду о развратном императоре, удушившем гостей тысячами роз, тоже сброшенных с потолка. Но именно тысячами, а не десятками, как сейчас.
Правда, слабый аромат увядших цветов — видимо, свиньи взяли лежалый товар — перебил другой, более резкий и неприятный. Возможно, он должен был бы оказать снотворное действие, но думать, будто я могу упасть в обморок от такого химического опыта, — надеяться, что я свалюсь мертвецки пьяным после двух бокалов шампанского.
Похоже, устроители «пира Гелиогабала» поняли, что не рассчитали. Арфа замолкла.
— Да что это за паноптикум у них? — пробормотал прежний собеседник, полураздевшийся на краю соседнего ложа.
В эту минуту дверь отворилась, и в залу вошли несколько лакеев. Двое несли знакомые кубки.
— Из чаши выпить необходимо всем, — сказал распорядитель, стоявший сзади них. Голос стал властным.
Странные химические розы не дали своего эффекта — значит, нас надо опоить. Со мной такое не пройдет!
У ближайшего посетителя воли к сопротивлению оказалось меньше. Он безропотно сделал глоток и опрокинулся на сидевшую девицу.
Финита ля комедия!
Я встал, сбросил маску и дурацкую ткань.
— Я, генерал-лейтенант Бенкендорф, требую, чтобы мне немедленно представился хозяин этого противозаконного заведения!
Кто-то из товарищей по несчастью встрепенулся, послышался ропот: «Вы правы, что за безобразие?» Однако напиток, поглощенный гостем прежде, сделал свое дело.
— Ваше высокопревосходительство, — с поклоном молвил распорядитель по-немецки, — в ваших интересах следовать правилам. Насилие — недопустимая вещь, но, если вы не оставляете другого выбора…
Пока он вежливо говорил, лакей с чашей шагнул ко мне, а другой нырнул за спину. Я буквально представил, как один выкручивает мне руки и толкает к другому, а тот вливает напиток.
…В Байротском пансионе, еще до первой дуэли, мне не раз приходилось драться с уличными мальчишками, буквально охотившимися на пансионеров. Сражался я с ними не саблей, а палками, камнями и кулаками. Тогда же запомнил, что если противников больше одного, то бой следует начать первым.
Поэтому я повернулся и не жалея руки впечатал кулак в свинскую маску — негодник отшатнулся, наступил на соседнее ложе и повалился. Я шагнул в сторону, выхватил саблю и ударил мерзавца с чашей обухом клинка по запястью. Сосуд полетел на пол, сгустив аромат в помещении…
После этого — еще шаг в сторону. Легонько поиграть-посверкать лезвием, показывая, что дальше — в капусту.
Как я и ожидал, лакеи-свиньи, или злодеи-свиньи, не кинулись на меня толпой.
Зато произошла неожиданность. Злодей, стоявший от меня в пяти шагах, вынул пистолет и взвел курок. Это же повторили два других свина.
— Ваше высокопревосходительство, — столь же вежливо повторил распорядитель, — в ваших личных интересах…
Он, трое помощников, плюс еще два, познавшие мой гнев. Один боится даже тронуть руку — не перебил ли я ее, зато другой, со съехавшей маской, готов опять напасть со спины. Плюс подмога в виде еще одного свина, переступившего порог.
Показалось или нет, но коллеги по несчастью, встрепенувшиеся, увидев мое сопротивление, предпочли вернуться в забытье.
А второй, мерзостный сонный сосуд рядом, на столе.
Да минует меня чаша сия.
Глава 33
Недолгий осенний вечер выдался сухим и даже немного солнечным. Саша и Алеша, временно ставшие обладателями самоката, вдоволь нагулялись, поэтому легли рано, опять оставшись без сказки.
Сложнее оказалось с Лизонькой. Она выспалась днем, надеялась, что вечером мы пообщаемся. А тут — мама внезапно собралась в путь.
Пришлось объяснить и быть максимально честной.
— Доченька, я должна помочь папе. Ему может прийтись очень трудно, и я поеду к нему.
Лизонька удивленно взглянула на меня. На секунду сморщила носик — хотела засмеяться, увидев в моих глазах шутку.
И не смогла. Поняла, что все серьезно.
— Маменька, возьми меня с собой! Я тебе стану помогать! Пожалуйста, не оставляй меня!
— А давеча хотела оставить и уплыть в Грецию, — как бы невзначай напомнила я. Кто-то мог бы подумать — балует барынька
