можно прийти как к славе, так и к сраму, как к памяти, так и к забвению.
Эльга подошла к ним и встала у края стола между ними.
– Постойте. Я позову Прияну.
Она отошла к двери, выглянула – весь длинный ряд бережатых под навесом подскочил, будто подкинули скамью под ними, – и кивком позвала стоявшую у столба молодую княгиню. В ожидании, чем кончится это объяснение, Прияна была бледна, и Торлейв у нее за спиной тайком держал ее за руку, чтобы подбодрить.
Две княгини вместе вошли в избу и встали у стола напротив друг друга, каждая между двоих мужчин.
– Я клянусь исполнять то, о чем было сказано. – Мистина взял Крыло Ворона, поднял, приложил основание клинка ко лбу. – А иначе пусть покарает меня мой меч, пусть буду я расколот, как золото, и не укроет меня мой щит, а Отец Ратей извергнет меня в пасть дракона.
– Я клянусь. – Святослав проделал то же самое. – Твоя сестричада пойдет за Велерада, – пояснил он для Прияны.
– За В-велерада? – повторила Прияна. – Ин ладно…
Она ожидала чего-то худшего, а Велерад – и для княжны жених подходящий.
– Да будут свидетелями все наши боги, – сказала Эльга. – А дружинам ничего не скажем.
Святослав и Мистина забрали мечи.
– Кто меня сдал? – тихо спросил Святослав. – Варяги?
Прияну пробрало холодом: в разоблачении замысла со стрельбой был немалый и ее вклад.
– Вещий сон я видел, – спокойно и уверенно ответил Мистина, поглядев ему в глаза.
В этих словах отчетливо слышалось: молод ты еще против меня ковы ковать, сынок… А вслух Мистина добавил:
– Не за тобой одним стоит бог…
Глава 13
– Но почему я-то?
Торлейв повернулся к Эльге и в изумлении на нее уставился. Сегодня она впервые после той своей скачки выбралась из города, чтобы пройтись по ближним полям и посмотреть, как идет жатва. Лошадей оставили с отроками на крайнем поле, где Эльга сошла с седла, и теперь они втроем с Браней прогуливались по дороге меж наделов. Браня шла впереди, собирая с края поля синие волошки, позади, шагах в двадцати, брели двое бережатых Эльги, Альрик и Свен, Ратияров сын, и с ними Агнер, везде сопровождавший Торлейва. Агнер что-то рассказывал, а дренги, слушая его, все косились на жниц. Те, завидев это шествие, разгибались, опускали серпы, разглядывали женщин в цветном платье; узнав старшую княгиню, кланялись. Те, что помоложе, переводили веселый взгляд на парней. Иной раз большуха подходила к Эльге, и тогда Эльга останавливалась и заводила с ней разговор. Поговорив о погоде и видах на умолот, желала на прощание: «Легко вам жать, чтобы спина не болела, руки не слабели, ноги не немели, голова не горела!»
На краях перелесков и заросших лядин, разделявших нивы, прятались в тени лукошки и кринки, на расстеленных под кустами овчинках дремали малые дети, утомленные жарой. Сестры лет пяти-шести, оставленные за ними присматривать, бродили по зарослям, выискивая грибы. Две или три уже поднесли свою добычу Бране, и теперь Торлейв нес горсть грибов в платке.
В прежние годы, от восхождения на княжий стол и до женитьбы Святослава, Эльга сама начинала жатву в земле Полянской. Она сжинала «божье поле» у Святой горы, величиной двенадцать на двенадцать шагов, из его колосьев и полевых цветов жены боярские плели венок, называемый «зажинок», и этот венок она несла на голове в святилище, чтобы оставить на жертвеннике: первое в году жито принадлежит богам. Из зерна оставшихся колосьев пекли первый в году хлеб и тоже относили в святилище. Но вот уже семь лет, как все это делает Прияна – новая Жива земли Русской. Ей же достанется сжать последнюю полоску, и она будет возглавлять пир в честь Дожинок. Думая об этом, Торлейв жаждал, чтобы скорее пришел конец жатвы и дал ему повод увидеть молодую княгиню во всей славе и блеске ее красоты. Казалось бы, вон она, Олегова гора, рукой подать! Но если он туда явится, на него посмотрят вопросительно: чего надо? Надо ему одного – увидеть Прияну, но в этом он никак не мог сознаться.
Часть нив уже была сжата, на поле стояли готовые копны, связанные соломенными жгутами. Где-то трудились жницы, высоко подоткнув полы дерги, а где-то еще волновалась, как желтое море, созревшая рожь, ожидая серпа. Жницы пели, но в протяжных их голосах разобрать слов не удавалось; так они ублажали мать-землю, прося у нее облегчения своим трудам и сбережения жита. «Уууух! Ууууух!» – протяжно выкрикивали они все вместе, пропев несколько строк, и от этого тонкого, пронзительного вскрика пробирала дрожь: так призывают на помощь чуров, что трудятся на нивах наравне с живыми. Оттого вся нива казалась святыней, и хотелось осторожнее ступать по пыльной тропе меж окраинами делянок. Синие волошки, которые собирала Браня, были что глаза этих невидимых работников.
«Не могу я во поле стояти, колоса держати…» – разобрал Торлейв, когда они шли мимо череды жниц, где запевала молодая баба. Это жаловалась сама зрелая, обремененная зерном рожь, просила помощи у женщин. Поймав взгляд Торлейва, певица замерла и разогнулась, оправляя повой; при виде красивого парня в глазах ее вспыхнул задор, на губах мелькнула улыбка. Только потом она заметила Эльгу и спешно поклонилась.
– Ты, Тови, счастливый. – Эльга, тоже повернувшись к нему, ласково коснулась его плеча. – Сам видишь, не всем в нашем роду счастье досталось-то. А ты… Помнишь, в то лето, когда Хилоусов меч нашли наконец, Прияна тебе предлагала на Рагноре жениться?
– Нееет, – растерянно протянул Торлейв. – Она разве предлагала?
– Ну помнишь, когда меч нашли, она приезжала ко мне и ты с ней у меня в шомнуше беседовал?
– Помню! – Торлейв улыбнулся, глаза его просияли при воспоминании о том дне.
– Она мне сперва рассказала, что хочет тебе свою сестричаду в жены предложить, и попросила тебя позвать. Вспомнил?
Торлейв попытался восстановить в памяти ту беседу, не такую уж долгую. Разве речь шла о его женитьбе? Вроде о чем-то другом… Такое он едва ли забыл бы. Запомнились ему глаза Прияны и ее быстрый поцелуй, который стоил иного долгого, ибо означал, что их с молодой княгиней тайный союз не прекращается с обнаружением Хилоусова золотого меча. Но не мог же он даже в своем тогдашнем очарованном состоянии не услышать слов «жениться» и «Рагнора»!
– Не задержалось… как-то… – признался он, не желая обманывать Эльгу. – Мне тогда не до того было…
– Она сказала, что ты отказался.
– Я и отказался.
Хоть и покривив душой, Торлейв все же сказал правду: он отказался бы от женитьбы на племяннице
