Прияны, если бы она завела об этом речь.
– Я тогда пожалела: не знаю, где еще взять невесту тебе в версту. Теперь вижу: все к лучшему. Ты и без той невесты в нашем роду, а Велераду она пригодится. Думала я, кого бы теперь послать за ней, так о тебе и подумала. Ты в ту зиму за Прияной ездил, съезди и за сестричадой ее. Дорогу знаешь, с ужиками и ближиками ее знаком, да и для своих лет ты человек бывалый. Прияне будет по душе тебе ее доверить.
– Коли твоя воля… и ее… – Торлейв избегал произносить имя Прияны, хоть и догадывался, что тем отчасти себя выдает. – Съезжу, чай не за тридевять земель. Но только какой из меня сват? Тут нужен муж зрелый, женатый счастливо… Вон, Лют хотя бы.
– Для Люта Мистина на зиму другое дело сыщет. Здесь сватать не нужно. У нас уговор с мужами смолянскими был положен еще в тот год, когда на Сверкера ходили ратью. Рагнора – Сверкерова внучка, а все браки его потомков на три колена решаем мы в Киеве. За кем ей быть – дело мое и Святши. Коли мы меж собой согласны, отцу-матери только снарядить ее остается. А тебе – принять и безопасно до Киева довезти.
– Она ведь в тех же годах? – Торлейв кивнул на Браню впереди них.
Наклонившись, она выпутывала несколько волошек из гущи ржаных колосьев, ее коса упала и сама запуталась среди ржи.
От Брани трудно было оторвать взгляд. В четырнадцать лет она достигла полного женского роста, в движениях ее появилась плавность и величавость, глаза смотрели как у взрослой: то серьезно, то лукаво, но детскую открытость во взгляде и речах сменило ощущение своих, потаенных мыслей. Похожая на мать, Браня была хороша собой, и особенно Торлейву нравились ее ясные серые с легким зеленоватым отливом, как у него самого, глаза под темными бровями. Вышитое серебром красное шелковое очелье, моравские длинные подвески придавали ее юной красоте оттенок божественности – сама Заря-Зареница гуляла по нивам, собирала цветы, созвучные ее девичьим думам. А закончится жатва – и ей придет конец, ее посадят на свежие снопы, чтобы она умерла вместе с цветами и возродилась уже в женах, способных приносить плоды. Чем дольше Торлейв смотрел на Браню, тем более призрачной она ему казалась. Дойдет со своими цветами до края нивы – и растает… Хотелось догнать, удержать за руку – не ходи, задержись… Как само лето, что неизбежно клонится к зиме.
Где же то место, хотя бы в мыслях, где можно быть совсем счастливым? Где это счастье на тропе времени, если человек сразу и тяготится прошлым, и жалеет о нем, и жаждет будущего, и боится его?
– Да, и Рагнора на пятнадцатом году. Она Велераду и годами больше подходит, чем тебе. А только знаешь что… – Эльга оглянулась и убедилась, что рядом никого нет, – там ведь и еще невеста имеется. У Станибора самого, князя смолянского. Прибыславы нашей дочь. Коли она тебе понравится – забирай, скажи им, я разрешила.
– Прямо настоящую княжну? – Торлейв засмеялся.
– Пусть лучше в Киеве живет. Острогляд обрадуется – внучка будет в Киеве, при нем.
– Будто мало у него внучек! Он всех по именам-то помнит?
– Ох, Тови! – Эльга опять повернулась к нему и коснулась груди. – Желаю тебе, чтобы в старости ты не помнил имена всех твоих внуков и внучек – чтобы их было так много…
– А я был бы так стар, что растерял бы память! – Торлейв засмеялся, потом вздохнул, подумав о своем отце.
Хельги Красный погиб, не дожив и до тридцати, когда о внуках не приходилось и мечтать, он сына-то видел только младенцем, не умеющим говорить. И вслед за этим пришла еще одна мысль: ради памяти Хельги стоит дать ему целую толпу внуков, чтобы он мог возродиться в ком-нибудь их них. И не один раз еще, а потом, через поколения и века, чего и сам Торлейв не увидит.
Стало быть, нужно будет присмотреть к смолянской Остроглядовой внучке, дочери тамошнего князя Станибора.
Браня, держа целую охапку волошек, повернулась и подошла к ним.
– Подержи. – Она вручила свою добычу Торлейву. – Что вы на меня так смотрите?
Торлейв состоял с Браней в слишком близком родстве, чтобы ее красота могла волновать его как мужчину, но он не мог не думать: как повезет тому еще неведомому владыке, которому, после долгих переговоров, пышное посольство привезет в жены «сестру Святослава русского». Ошалеет от счастья тот князь или конунг, когда поднимет покрывало и увидит это лицо… Лишь бы сам оказался ее достоин.
– Меня посылают в Свинческ за Рагнорой, Прияниной сестричадой. Как думаешь, справлюсь?
– Уж не знаю! – серьезно ответила Браня. – Если у нее нрав как у той их прабабки, Рагноры-старой, или у самой Прияны, то совладать с ней будет нелегко.
– Да уж я… – обнаружив вызов, Торлейв оживился.
– Так что это матушка мудро решила, – перебила Браня. – С тобой, Тови, всякая девица захочет от родичей уехать. Только вот за чем следи, – она погрозила ему пучком цветов, – чтобы она в тебя самого не влюбилась! Раздоров здесь и без вас довольно.
Торлейв выразительно возвел глаза к жаркому небу.
– Ну уж если она в него влюбится, – сказала Эльга, – а он в нее, то я с Мистиной как-нибудь договорюсь! Рагноре ведь здесь не княжить, зачем неволить! Всю жизнь потом томиться.
Эльга подумала о себе. Двадцать семь лет назад ее саму привез в Киев Мистина, чтобы выдать за Ингвара; если бы кто-нибудь предложил ей выбрать между ними без потери чести… все в ее жизни могло бы сложиться совсем по-другому. И не только ее.
* * *
Так Торлейв узнал, что конец лета проведет в дороге. И зиму тоже. Спешить пока не приходилось: самое умное было дождаться возвращения из Царьграда северных торговых людей и ехать вверх по Днепру вместе с ними. Но до Свинческа добраться можно будет незадолго до начала зимы, и для возвращения в Киев придется ждать санного пути. Если же, скажем, юная знатная дева не пожелает ехать зимой, долго и по холоду, то придется ожидать начала следующего лета и плыть в Киев вместе с теми торговыми людьми, что отправятся в Царьград по высокой воде после ледохода. Выходило, что Торлейв мог провести в этой поездке без малого год. Он надеялся, что так далеко дело не зайдет, но внутренне ежился. Он и раньше бывал в дальних краях – в Царьграде, в Тевтонском королевстве. Но в
