Читаем без скачивания Семнадцатилетние - Герман Матвеев

— Я пришел поговорить с вами и кое-что выяснить, — неуверенно начал он. — У вашей дочери несколько своеобразный характер…

— Да! Я удивляюсь, в кого она? — оживленно ответила Ольга Николаевна. — Ни я, ни муж такими не были!

— Возможно… Дело в том, что последние два дня она плохо занимается. Может быть, вы слышали, что их класс дал обещание отлично закончить школу и, надо сказать, что ваша дочь до сих пор шла одной из первых…

При этих словах Ольга Николаевна насторожилась. В памяти возник позавчерашний разговор о замужестве. «Неужели это на нее так подействовало?» — подумала она, но сейчас же отбросила эту мысль.

— Мы, педагоги, и школа вообще, — продолжал медленно говорить учитель, подбирая нужные слова, — очень зависим в своей работе от семьи учащихся. Обычно приходится искать причину неуспеваемости или какого-то особого состояния ребенка в семье…

— Я понимаю вас, но как объяснить, что Аня стала лентяйничать, не знаю. Вообще это на нее не похоже.

— Да. Мне кажется, что девочка сильно переживает… у нее какое-то нервное потрясение… И вот я пришел к вам выяснить…

Ольга Николаевна встала и отошла к окну. Некоторое время она смотрела на большой одинокий тополь, росший во дворе дома. Теперь она не сомневалась, что «нервное потрясение», о котором говорил учитель, было вызвано последним разговором. Ничего другого нет и не может быть. Просто она не сумела передать дочери хотя бы крошечную частицу своего чувства, не сумела, как нужно, рассказать о случившемся. «Что же это такое? — думала она. — Неужели Аня сама не понимает таких жизненно обычных вещей? Или она боится иметь отчима? Боится потерять мою любовь?»

Константин Семенович терпеливо ждал. Он видел, что мать встревожена, но колеблется и стесняется говорить на такую интимную тему.

— Ольга Николаевна, вопросы воспитания требуют полной откровенности, — осторожно напомнил он. — Если вам, по какой-то причине, неприятно или не хочется говорить на эту тему, то скажите прямо…

— Я понимаю, — согласилась она, выходя на середину комнаты. — Хорошо! Будем говорить откровенно. Я вижу, что вы уже все знаете.

— Знаю я очень мало. Из третьих уст.

— С Аней вы не говорили?

— Нет. С ней говорить сейчас не стоит.

— Почему ее до сих пор нет? — вдруг встревожилась Ольга Николаевна. — Она сегодня даже не ночевала…

— Она сейчас у своей подруги.

— У Нади Ерофеевой?

— Да.

Ольга Николаевна нервно заходила по комнате, постоянно вскидывая голову и поправляя волосы. Ей было досадно и неприятно, что приходится говорить с посторонним человеком о своих отношениях с дочерью, о своих чувствах.

— Я так и думала… Она, видите ли, рассердилась на меня. Позавчера мы с ней поссорились. Мне казалось, что она вполне взрослая, много читает и вот… Оказывается, она еще совсем девчонка. Она запретила мне выходить замуж. Ну, что же это такое?

Ольга Николаевна ожидала, что после такого сообщения Константин Семенович снисходительно улыбнется, но учитель оставался серьезным.

— Ольга Николаевна, — как можно мягче сказал он. — Я не говорю о вас, но часто матери, занятые работой, не замечают переходного момента и оказываются в ложном положении по отношению к своему ребенку. Они привыкли считать его маленьким… и детям приходится самостоятельно решать сложные вопросы жизни. Родители забывают, что юность смотрит на жизнь совсем другими глазами, чем они. Простите, я, может быть, говорю неясно?

— Нет, нет. Я понимаю вас, Константин Сергеевич, — торопливо сказала она, путая отчество учителя. — Это действительно сложные вопросы воспитания… Я не понимаю, почему Аня так резко реагировала на… на перемену нашей жизни. Может быть, она меня ревнует…

— А что она вам сказала? — спросил учитель.

— Она сказала, что мое замужество оскорбляет память ее отца, — призналась Ольга Николаевна и при этом показала рукой на фотографию. — Но я думаю, что это только предлог. На самом деле есть какая-то другая психологическая причина.

— А я убежден, что причина именно эта. И только эта. Ее отец!

— Вы так думаете? — недоверчиво и настороженно спросила она.

— Убежден!

— Но ведь это нелепо…

— Нелепо для нас с вами, с высоты наших лет, — перебил ее учитель. — Не беспокойтесь, я не буду убеждать вас оставаться вдовой… Наоборот. От всей души желаю вам счастья, но не считаться с мнением вашей дочери вы не имеете права. У нее такой решительный и волевой характер…

— Это верно… Но что она может сделать?

— Ольга Николаевна, она не говорила вам такой фразы: «Или он, или я!»?

— Да, да. Совершенно верно. Именно так она и заявила: «Или он, или я!» Откуда вы об этом знаете?

— Из третьих уст, — напомнил учитель. — А вы не подумали о том, какая угроза стоит за этой фразой?

— Вероятно, сгоряча решила от меня уйти, — с грустной улыбкой промолвила она. — Ведь все дети мысленно уходят от родителей, чтобы наказать их.

— Я боюсь, что она может сделать что-нибудь и похуже…

Ольга Николаевна побледнела. Затем лицо ее покрылось пятнами, глаза широко раскрылись.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хотел сказать, что она может сделать все, что взбредет ей в голову, особенно в состоянии аффекта.

— Нет, нет… Это было бы ужасно… Я никогда не простила бы себе… Бог с ним, с моим счастьем… — говорила она, быстро шагая по комнате. — Как вы меня напугали! Боже мой!

— Я не хотел пугать вас, Ольга Николаевна. Аня достаточно умна, чтобы не сделать большой глупости, но я хочу вас убедить, что необходимо считаться с ее характером и с ее большой любовью к погибшему отцу.

— Да, да… Это необходимо… это необходимо… — повторяла она, продолжая метаться по комнате. — Но что же мне теперь делать? Я совершенно растерялась. Посоветуйте, Константин Семенович… Вы педагог, учитель. Научите и меня, как я должна поступать.

— Какой же я могу дать совет? Я не знаю ваших отношений с дочерью… Это слишком ответственно и сложно.

— Вы на нее имеете влияние. Она вам доверяет.

— Поговорить с ней я могу и хочу, но, сами посудите, как она отнесется к моим словам. Я посторонний, чужой человек…

— Неправда! Вы не посторонний и не чужой. Вы учитель.

— Знаете что, Ольга Николаевна, «время — лучший судья, а — терпенье — лучший учитель». Это, пожалуй, единственный совет, который я вправе дать.

— Да, да… Надо подождать. Я вам очень благодарна. Страшно подумать, что могло бы случиться…

— Я должен уходить, — сказал он, поднимаясь. Они вышли в прихожую. Ольга Николаевна зажгла свет и с какой-то виноватой теплой улыбкой открыла учителю дверь.

РЕШЕНИЕ

Прошло три дня. Алексеева была молчалива, сосредоточенна, но занималась хорошо. Она исправила отметку по геометрии, получила пятерку по истории, и «тройка воспитателей» успокоилась. Десятиклассницы чувствовали, что у Ани какие-то личные неприятности, но не надоедали ей расспросами. Мало ли с кем и что бывает! Раз она сама не ищет совета и сочувствия подруг, то не к чему навязываться и проявлять любопытство.

И только Надя Ерофеева продолжала волноваться за подругу. Она единственная в классе знала Анину трагедию, знала о решении Ани и со страхом ждала, что вот-вот разразится несчастье. Самое ужасное то, что Надя должна молчать как рыба. Сохранять же такую тайну — невыносимо тяжело. Константин Семенович — единственный человек, которому она доверила ее и с которым могла отвести душу, — всегда был занят и только на другой день после их разговора- мимоходом бросил: «Не волнуйтесь, Надя, все будет хорошо». И больше ничего! Успокоил — нечего сказать!

Каждое утро Надя со страхом заходила за подругой и, видя ее живой и невредимой, — успокаивалась. Большую часть суток они проводили вместе, но, когда расставались, Надя вновь начинала волноваться. Все время ей мерещились всякие ужасы, и она просто не находила себе места.

Все эти дни Аня избегала встречаться с матерью и, если та пыталась с ней заговорить, прикидывалась занятой или усталой.

В субботу, в последнюю перемену, Константин Семенович разыскал Алексееву и попросил ее задержаться после уроков.

Когда верхний этаж опустел, а во втором и первом начала заниматься следующая смена, Константин Семенович пришел в класс с туго набитым портфелем и кипой тетрадей. Здесь его поджидали Аня и Надя.

— Константин Семенович, а мне можно остаться? — попросила Надя. — Мы с ней хотели вместе домой идти…

— Ну что ж, оставайтесь, но делать вам нечего.

— Я так посижу.

Учитель достал несколько листов бумаги, один из них был исписан.

— Аня, я хотел попросить вас переписать план работы на ноябрь, — сказал он. — У вас хороший почерк. В двух экземплярах. Сделаете?