ее руку, поцеловал в подмышку (это было сильнее меня, я сделал это автоматически, не задумываясь о странности такой ласки) и вставил градусник. Из пакета я достал свою термокружку с кипятком, парацетамол, травяную мазь из Таиланда (мама, привет, она в любой стране на отдыхе всегда закупалась лекарствами), спреи для горла и носа, замороженную облепиху в пластиковом контейнере из дома, а еще купленный в супермаркете мед, лимон и имбирь.
Градусник показывал 37,1 градуса. Самая поганая температура. Наверное, она была разгорячённой после танцев, а я потащил ее в лес, и она простыла. На хрена я это все устроил?
– Будем лечиться, я сейчас наведу тебе облепиховый морс с медом и имбирем, – я зачем-то проговаривал вслух все, что собирался сделать.
– Пожалуйста, только не имбирь, не люблю его, – это были ее первые слова после того, как я вломился в ее комнату. – Ты столько всего привез. Спасибо.
Она была такой беззащитной, непривычно притихшей, с поджатыми к груди коленями и блестящими глазами. Волосы рассыпались по голым плечам. У меня дыхание перехватывало от этой картины. Рапунцель, ты ведь даже не представляешь, что ты со мной творишь.
– Это что? Смекта? У тебя болит живот? – Я взял ее кружку со стола с белесым налетом и остатками известкового цвета смеси. Рядом лежала такая же белая чайная ложка.
– Мне обязательно отвечать на твои вопросы и рассказывать все в подробностях? – Рапунцель покраснела.
Зашибись, у нее еще по ходу понос. Бедная моя малышка.
– В туалет еще хочешь? – Я промыл кипятком ее пузатую кружку с единорогом внутри, ложку и вылил грязную воду в окно.
Рапунцель, она как ребенок. У нее даже кружка с единорогом. Уровень милоты в этой комнате явно превышал все показатели нормы.
– Макс, – она умоляюще смотрела на меня, смущаясь моих вопросов. – Мне лучше, в туалет больше не хочу. Ты привез таблетки, градусник, спасибо, дальше я сама. Мне правда уже лучше. Тебе пора домой.
– Сначала выпьешь морс, – я устроился за ее столом, отметив, что мягкий медведь валялся на полу, а не в ее кровати.
Я раздавил ягоду в кружке, налив в нее кипяток, потом добавил мед. Я попробовал морс, он был еще горячим, и добавил холодной воды из бутылки, что предусмотрительно купил в магазине. Для лимона ножа не было, поэтому я просто откусил верхушку и выжал лимонный сок в морс. Во рту от кислоты все свело. Я протянул ей кружку, надеясь, что мой целебный отвар ей поможет, и готов был передать ей все свое здоровье без остатка. Макс, да ты совсем поплыл, парень.
Я сидел рядом с ней на кровати и пресекал ее попытки не допить морс. Когда с ним было покончено, я сказал, что смерю ей температуру через полчаса и только потом уеду. Герда запрыгнула к нам на кровать, мы сдержали смех, когда она стала выпрашивать свою порцию ласки. Мы одновременно начали ее гладить, делая вид, что не замечаем, как соприкасаются наши пальцы. Герда уползла к нам в ноги, а мы сидели рядом с друг другом, разделяемые только одеялом.
– Макс, – начала Рапунцель.
– Я сейчас уеду, только смерю еще раз температуру, – я снова прижал градусник к ее подмышке и обнял двумя руками. Она снова не сопротивлялась. Ей настолько плохо?
Градусник показывал 38 градусов. Я дал ей парацетамол с водой.
– Макс, ты можешь побыть со мной еще, пока я не усну? – Она прошептала это так тихо, что я стал сомневаться, а не галлюцинации ли у меня начались.
– Что? Повтори, что ты сказала? – Во рту все пересохло.
– Ты можешь немного полежать со мной? Мне холодно, я не могу согреться, – ее на глазах начинало колотить. Она повернулась ко мне спиной, освобождая место для меня на кровати.
Пока она не передумала, я снял с себя всю одежду, кроме трусов и залез к ней под одеяло. Через каких-то минут двадцать она засопела. Я прижимался к ней всем телом, мысленно забирая всю ее хворь. Я целовал ей плечи, шею, волосы и не мог от нее оторваться. Я становился чертовым Парфюмером, который хочет собрать ее всю без остатка только для себя. С ней я становился кем-то другим, не жестоким Максом с дырой в груди вместо сердца. С ней моя рваная душа начинала затягиваться, а сердце оживало. Я никогда не чувствовал такой одержимости, нежности и желания оберегать от всего мира ни к одной девушке. А у меня их было много. Когда температура стала отступать, а ее дыхание выровнялось, она повернулась ко мне лицом и легла на грудь. Она была рождена, чтобы спать на ней. Я сделал фотографию на свой телефон и заставил себя аккуратно вылезти из-под одеяла. На часах было три часа ночи. Я оделся, поцеловал ее в щеку, погладил Герду, сказав, чтобы присматривала за Рапунцель, пнул медведя (это становилось традицией) и уехал домой. Я долго не мог уснуть, рассматривая снимки в телефоне. Особенно последний, где мы лежали в обнимку.
15.6.
Кира.
Я так сладко спала, что мне совсем не хотелось просыпаться. Мне снился Макс. Мы, словно Эдвард и Бэлла в сцене фильма из «Сумерек», бежали, босые, по залитой солнцем поляне, только нас было трое. Я, Макс и Герда. Эта коняжка с высунутым от счастья языком скакала впереди нас, мы смеялись, делали вид, что торопимся ее догнать. В груди было так тепло-тепло, я чувствовала безбрежный океан счастья, а на глазах выступали слезы счастья и в носу было щекотно-щекотно. Из этого райского видения меня выдернул резкий звук будильника.
Неужели мне все это приснилось?! Макс, вот он забирается ко мне в комнату с пакетом лекарств, вот целует подмышку. Подмышку! Ну, конечно, же это сон. Какой нормальный человек будет целовать подмышку? Если ради таких историй в царстве Морфея мне надо было разболеться, то я была согласна. А потом я увидела мед, лимон, ворох лекарств на столе.
Это. Был. Не сон.
Он был здесь ночью. Примчался ко мне с градусником и облепихой из дома. Мерил температуру. Целовал в подмышку. И… Он лежал со мной под одеялом? Или он уже ушел, а мое подсознание создало в грезах желанную действительность? Я совсем запуталась. Не могла же я в здравом уме позвать его к себе в постель. Приснилось. Точно, приснилось. Пожалуйста, пусть мне это приснилось. А может было что-то еще, чего я не помню? Ну не подмешал же он мне ничего в облепиховый морс?
Так, Кира, стоп, ты сейчас занимаешься
