— Марк стихи мне не читал.
— Так и мне не читал, — возмущенно возражаю я. Твой стихи читает, а мой тебя в наш дом привел.
— Это другое, Оля, — раздраженно отворачивается. — И вообще, это меня заставили печь твои отвратительные кексы.
— Вот именно, — фыркаю я и тоже отворачиваюсь от Фаины. — И чего ты так взбеленилась. ты же разлюбила…
— Это оскорбительно! — рявкает на меня. — Он стихи читал только для меня! Для другой бабы пусть другое придумывает! И скольким он шмарам до меня он читал стихи, Оля, а? Ты понимаешь! Я опять чувствую себя тупой! Я — дура!
То, что сейчас происходит между мной и Фаиной — абсурд и сюр.
Любовница моего мужа жалуется мне на своего бывшего мужа и, похоже, ждет поддержки.
— Фая, — встаю. — Я пойду. У меня еще встреча с адвокатом. У меня как бы развод, если ты забыла.
Она хватает меня за руку, дергает вниз, вынуждая сесть.
— Развод — дело нехитрое, — заявляет Фая и крепко сжимает мою руку, — успеете развестись.
— Так это же тебе на руку.
Опять фыркает и отворачивается. Поджимает губы и нервно похлопывает себя по колену:
— Ты права, мне все равно. Он заслуживает счастья и любви.
Ну да. Так я и поверила.
— Признайся, — хмыкаю я, — тебе нравилось то, что он страдает от любви к тебе и от того, что ты ушла?
— Глупости не говори.
— Это приятно быть для мужика особенной. Даже для того, кого ты сама кинула, — усмехаюсь. — Да, это любимая сказочка женщин: я его разлюбила, ушла, а он так и не нашел себя в этой жизни, потому что любит и ждет. Страдает.
Переводит на меня злой и насмешливый взгляд, и я говорю:
— Уж я-то знаю, Фая. У меня таких куриц было дофига, — подаюсь в ее сторону и широко улыбаюсь, — страдающих мужиков быстро прибирают к рукам. Уж ты-то должна это знать.
— Вот же стерва.
— А я тоже мужа якобы разлюбила, знаешь ли. Так разлюбила, что сижу на разборках с его любовницей, — цежу сквозь зубы. — И, кстати, как удобно для твоего бывшего мужа. Сын тоже свалил. Твой бывший там один, печальный со стихами… — улыбаюсь шире, — и заявится к нему репетиторша внезапно под оправданием, — округляю глаза и имитирую кокетливый голосок, — ой, а я не знала, что ваш сын улетел…
Фая немного щурится, и я продолжаю рисовать ей яркую картинку:
— А одинокому страдающему мужику тоже хочется физического контакта и не прогонит милую дурочку, у которой случайно расстегнётся рубашечка, — делаю зловещую паузу и рявкаю, — трахнет он ее! Ясно? Как трахнул тебя мой Марк!
А затем я леплю удивленной Фаине злую и ревнивую пощечину, не осознавая своего яростного порыва.
— Шалава! — встаю и шагаю к дверям гостиной.
— Ты обалдела?
— Он ее отымеет, — с угрозой оглядываюсь, — в разных позах, а в перерывах будет читать стихи в липком полумраке.
Глаза Фаи возмущенно вспыхивают. Я ударила верно.
— А потом она от него родит! — полирую свою угрозу. — А он и не против. Сколько можно страдать по губастой стерве? Пошла она в жопу. Ты пошла в жопу, Фая! Вот так все просто у мужиков.
— Вот же гадина…
Я сердито выхожу в прихожую. Зло обуваюсь и ко мне выплывает деловитый Федя.
— Чего тебе? — спрашиваю я.
— Там под окнами черный гелик, — кривит лицо. — И мужик какой-то трется возле. Нервный и очень сомнительный.
Марк, что ли, прикатил? Ему опять настучали на меня? Или к Фаечке приехал на лямур и яростной долбежкой?
— Это же ты по каким признакам определил, что мужик сомнительный? — интересуюсь я.
— Да таких сразу видно, — Федя цыкает. — И раньше таких расстреливали у стены.
Скрывается в своей комнате, громко хлопнув дверью, и выхожу на лестничную площадку. Шагаю к лифту, который непростительно долго ко мне едет, будто поднимается на тысячный этаж. Я начинаю психовать.
Останавливается, двери разъезжаются, и я вижу Марка, который хрипло и в гневе рычит:
— Ты какого черта тут забыла, Оля?
Глава 55. Настоящие
— У меня тоже встречный вопрос, Марк, — цежу я сквозь зубы, — ты тут что забыл? К Фаине притащился на кофеек с моими кексиками?
Рожа у Марка опухла, глаза немного заплыли, а под веками растеклись нехорошие синюшные разводы.
Вместе с ревностью я пугаюсь: ему бы в больницу, но злость перевешивает.
Взвизгиваю, когда Марк делает резкий шаг ко мне, хватает за запястье и рывком увлекает в лифтовую кабину, а после с рыком толкает в угол.
Все-таки сильно у него лицо опухло.
— Я тебя же просил никаких бабских разборок, — цедит он сквозь зубы. — И ты в это время обычно спишь, Оля.
Отворачивается, нажимает на кнопку первого этажа, и двери лифта закрываются.
— И твоя Фая любит поэтов, если что, — огрызаюсь я и поправляю юбку.
Хотела я сказать ему, что стоило бы показаться травматологу, но заговорила опять о Фаине. Во мне сейчас схлестнулись беспокойство и ревность. Ревность пока побеждает.
— Поэты и интеллигенты, — продолжаю я, — а ты… — хмыкаю, — же просто злой бандит, который трахается, как бешеный пес.
Вскидываю подбородок, когда Марк оглядывается. Сколько в нем сейчас ярости! Я ее даже ощущаю кожей и волосками, который приподнялись на руках как от разряда тока.
—Может, мне отыметь сейчас тебя, чтобы ты уже заткнулась, а?
Я возмущенно распахиваю глаза. От угрозы Марка по груди и животу пробегает дрожь и уходит под резинку трусиков.
— Ты на это напрашиваешься, Оля? — он разворачивается ко мне и подходит вплотную, заглядывая в глаза. — ты будешь орать, а я насиловать? Все как по написанному, Оля, да? Все как ты любишь…
— Не смей, — вот тут мне становится страшно.
— Тебя же возбуждают мужики, которые совершенно не понимают слово нет, — поднимает руку к моей шее и палец за пальцем прижимает к коже. Он обезумел за эту ночь. — Те мужики, которые насилуют рукоятью ножа и душат ремнем при глубоком
