потихоньку перебрались поближе к четникам. И принялись обсуждать новость — оказывается, гадкий диктатор и убийца Павелич прячется тут, совсем рядом! То есть, «обсуждал» в основном Ромео, на итальянском, а Небош ему подыгрывал, выдавая время от времени «Che?», «Come mai?» «Ma dai!» и другие междометия.
Первый круг прошел безрезультатно, но в самом конце, уловив во внезапной паузе слово «Павелич», стоявший ближе всех бородач навострил уши. Ромео рискнул пойти на второй заход и не ошибся — бородач дернул за рукав еще одного, тот — третьего и через минуту человек пять напряженно вслушивались, делая вид, что их совсем не интересует ни улица в Триджано, ни название монастыря, ни численность монахов…
Небош в очередной раз вякнул «Не может быть!» и Ромео завершил выступление:
— Я же вольнонаемный при штабе, видел, как за ним отправляли двух важных чинов из разведки, и слышал, как потом они ругались, что не удалось договориться!
Четники по одному слиняли, затем дошло до награждения — ребятам обломились разные медали, а мне аж «Бронзовая звезда». И десятк пилоток, Эндрю расстарался, как и обещал.
Жабогадюкинг мы наблюдали издалека, из соседних кафетерии и пастицерии. Лавандерию не задействовали, как и похоронное бюро, хотя оно весьма в тему. Пять наблюдателей на улице, еще десять и три джипа растыканы в разных местах переулка, последние пятеро, включая Марко и Живку, остались на базе, изображать наше присутствие.
Четники приехали на трех изношенных разномастных грузовиках, которыми ловко заблокировали входы-выходы с улицы. В церковь они ввалились без проблем, замки ворот подорвали и лихо ломанулись внутрь.
Дальше все пошло не совсем по плану — судя по звуку, мирные монахи осуществляли заповедь «не убий» с помощью многозарядных предметов культа. А уж когда один за одним начали рваться кадила и заговорил скорострельный пастырский посох, крики из монастыря могли разбудить даже мертвого.
Местное население, через которое однажды прокатился фронт, немедля попадало под столики, предоставив нам свободу маневра. Минут пять довольно громкое толкование Евангелия в монастыре то затухало, то разгоралось снова, а потом задние ворота в переулок чуть-чуть приоткрылись, в щель просочились и засеменили от монастыря четверо.
Темно-серые рясы, подпоясанные веревками, капюшоны на глаза…
— Ботинки! — радостно ткнул пальцем Славко. — А должны быть сандали! Вперед!
Не иначе, божьим попущением никто не поломал ноги, когда мы на ходу запрыгивали в джип и не вывернули руки, когда на ходу цепляли повязки военной полиции.
Славко гуднул два раза долгим и три коротким — сигнал начала операции, по которому навстречу нам двинулся Глиша с бойцами, а неизвестный итальянский товарищ заблокировал своим грузовичком Виа дель Понте на полдороге к полицейском участку.
«Монахи» прибавили шагу, но с другого конца переулка подъехал Глиша и ловко поставил машину поперек закоулка метрах в двухстах от монастыря, блокируя проход. Четверо в рясах развернулись было обратно, но там уже затормозил наш джип, подняв тучу пыли и отрезав отступление.
— Fermare! — скомандовал я.
Монахи остановились, двое заозирались, третий сунул руку под рясу.
— What the heck is going on? — рявкнул я, соскакивая на землю.
— Siamo monaci, — забормотал один из монахов, — e siamo attaccati!
— Per favore portaci al sicuro, — добавил второй.
А третий, тот, что шарил под рясой, уставился на нашу пятилепестковую нашивку.
— Papers? — рявкнул я еще раз и добавил, изображая работу мысли: — Identificazione?
Первый монашек заменжевался, а четвертый поднял голову, чтобы разглядеть нас поближе и приоткрыл лицо — лет за пятьдесят, густые брови, квадратная челюсть, эдакий Брежнев балканского издания.
— Это он, — не сдержался Славко.
— Засьеда! — завопил третий и выхватил из-под рясы пистолет. — Спасавайте Поглавника!
Но ребята во втором джипе выхватили быстрее.
Глухо хлопнули два выстрела, третий упал. Славко прыгнул и в полете врезал рукояткой пистолета по башке первому, я достал второго, а Небош от души приложил остолбеневшему четвертому.
— Тела в машины, сваливаем!
— Стой, там наверняка бумаги, — процедил Славко.
Ну где-то он прав, архив поглавника как бы не важнее самого поглавника.
— Забирай тело, мы в монастырь, — на ходу решил я.
Выхватили лежавшие под сиденьями МАВ-38 и рванули к воротам. Едва добрались, как внутри бахнул карабин и шарахнула автоматная очередь.
— Небош и Ромео снаружи, остальные со мной.
Первая двойка крест-накрест зашла в темный провал двери, следом, прикрывая друг друга, остальные. Не знаю, чем должно пахнуть в монастыре — пергаментом? ладаном? — но тут воняло порохом и кровью, смертью и ненавистью.
После четницко-усташской резни живых во всем монастыре сыскалось только восемь человек — семеро раненых разной степени тяжести и один тучный монах на кухне, за плитой. Стоял на коленях спиной к двери и молился, как и подобает истинному монаху. Ну мы его и заперли, чего зря душу губить. Вообще-то францисканцы тут попадались разные, чуть ли не половина валялась с оружием и, судя по гильзам и лежавшим напротив четникам, владели они им неплохо. А два трупа у входа из церкви так вообще в усташских мундирах. Представил, что мог бы учудить внутри Марко, и возблагодарил себя за предусмотрительность.
Парами пробежались по всем помещениям, интересными признали кабинет настоятеля и еще одну комнату на втором этаже, которую украшали распятие, несгораемый ящик и письменный стол.
Пока содержимое стола запихивали в найденные тут же портфели, вызвал снизу Ромео, разобраться с бумагами в келье аббата. Глиша колдовал над ящиком, но развел руками — без инструментов никак.
А ящик тяжелый, сука. Замучаемся тащить…
— Давай-ка его в окно! — скомандовал Глиша.
Мы подняли ящик на руки, как тараном вышибли ставни и решетку. Он вылетел наружу, со всей дури грохнулся на булыжную мостовую, перекосился и треснул. Подскочивший Глиша оглядел пациента, метнулся к грузовику за монтировкой и раскурочил недосейф.
Местные жители осмелели минут через пять после прекращения стрельбы и полезли на улицу. Пришлось наорать на них и даже пальнуть в воздух, чтобы никто не мешался, пока мы занимались погрузкой в трофейные машины.
Уже трясясь по дороге из Триджано, пытался представить, как Славко вывезет не только Павелича, но и все его бумаги. В конце концов плюнул: пусть у контрика голова болит, а я боевик, я свое дело сделал, теперь могу лететь домой, к жене и будущему сыну.
Но в коридорах армейского барака при авиабазе, где нас поселили, меня встретили двое из ларца, добрый и злой:
— Господин Мараш,
