Нас троих снова усадили в корзины и понесли куда-то в противоположный конец лагеря. Привычные безобразия творились вокруг: служивые дрались, играли в свои дикие игры, делили награбленное, из офицерских хором доносились пьяный гогот и женский визг, у повара украли самый лучший котел, и он истошно вопил об этом, караульные нахально дрыхли на постах, а посреди этой кутерьмы рыскала парочка огромных кровожадных зверюг. Их бешено горящие глаза и оскаленные пасти были хорошо знакомы мне. Шестирукие! Откуда они взялись здесь, за высоким частоколом? Не очередная ли это проделка болотников? Хотя нет, непохоже. Служивые хоть и сторонятся шестируких, но ни страха, ни удивления не выказывают.
Однако самое интересное было то, что шестирукие, похоже, разыскивали именно нас. Я даже и пикнуть не успел, как был выдернут из корзины и прижат огромными ластами к твердому колючему животу. Другой жертвой шестирукого оказался Головастик.
Словно волк ягнят, шестирукий поволок нас к лагерным воротам, створки которых услужливо распахнулись перед ним. Да что же это такое! Неужели нас пичкали пышными лепешками и сладчайшими дынями только ради того, чтобы скормить этим чудовищам?
Шестирукий выскочил на ровнягу и сразу прибавил ходу. Меня трясло и колотило, как куклу, которую невоспитанные мальчики решили использовать вместо футбольного мяча. В те моменты, когда мои ноги взмывали вверх, а голова, естественно, опускалась вниз, я мог видеть второго шестирукого, следовавшего за нами в кильватере. Этот тащил Ягана и старшего из сопровождающих нас в дороге служивых. Лица обоих были спокойны, они о чем-то беседовали между собой.
Что-то густое и сладковатое полилось мне на затылок – молоко, не иначе. Выходит, мой похититель оказался самкой да к тому же и кормящей.
– Эй! – крикнул я Головастику. – Объясни, что все это значит! Куда нас волокут?
– Твой дружок спешит в Ставку. А по крутопутью дорога долгая да к тому же еще и опасная. Поэтому ему и предоставили шестируких. Быстрее их на Вершени никто не бегает.
– Они что – ручные?
– Скажешь тоже… Попробуй приручи таких. Сразу без башки останешься. Им человечинка – самое лакомство.
– Так они же нас сожрут по дороге!
– Не сожрут. Это ведь самки, разве не видишь? Их вместе с детенышами отловили. Детенышей теперь в клетке держат. А шестирукие скорее сдохнут, чем свое потомство бросят. Вот и мотаются на посылках ради того, чтобы щенков сберечь.
– Хитро придумано. А как проверить, что мы доставлены на место в целости и сохранности? У шестируких спросить?
– Один из нас вернется вместе с ними обратно. Он и подтвердит.
– А что будет, когда детеныши вырастут?
– Как же они вырастут? В клетках? Там же ни сесть, ни встать. Околеют через полгода. А самок прибьют или отравят. Без детенышей их бегать не заставишь.
Вот точно так же и мы, люди, подумал я. Вечно тешим себя несбыточными надеждами.
Шестирукие уже давно покинули торную дорогу и сейчас проворно карабкались по обильно поросшему папоротниками крутому склону, постепенно переходящему в вертикальную стену. При этом они почти не сбавили скорости – ветер свистел в моих ушах. Лапы их вытягивались на неимоверную длину, изгибались и переламывались в самых неожиданных местах. Всего в полуметре от моего лица пронеслась шершавая, испещренная трещинами и пятнами мха кора. Широкие ласты надежно защищали от толчков и царапин. Равномерный стук могучего сердца, исходящее от зверя тепло и постоянная тряска мало-помалу сморили меня. Просыпался я только в моменты резких ускорений, когда шестирукий, наподобие горного козла, сигал с уступа на уступ или смело перемахивал через пропасти. Иногда мы пересекали крутопутье, и тогда кормильцы с визгом бросались в стороны, иногда окунались в прохладные струи водопадов. Лишь однажды за все время пути шестирукие сделали остановку. Рассадив всех на узком уступе, они умчались куда-то в сторону, но вскоре вернулись, облизывая перепачканные кровью морды и выплевывая раздробленные кости. Интересно, кто же это достался им на обед? Нет, лучше об этом не думать. Слабое утешение, что несчастному не пришлось долго мучиться.
Сумасшедшая гонка закончилась глубокой ночью на первой же заставе пятого яруса. Сопровождающий нас служивый что-то долго объяснял на ухо заспанному и не вполне трезвому десятнику. Шестирукие при этом метались вокруг и всем своим видом выказывали крайнее нетерпение. После окончания переговоров нас троих, забыв накормить, заперли в солдатском шалаше, а шестирукие, прихватив с собой служивого, устремились обратно. На истоптанном плацу остались две молочные дорожки. Если детенышей не кормить больше суток, они обязательно подохнут, объяснил Головастик. От этого и спешка.
– Ну, может быть, нам пора поговорить всерьез, – сказал Яган, когда мы остались в шалаше одни.
Держался он так, словно это мы были перед ним виноваты, а не наоборот. Хотя и уселся подальше от нас, у самых дверей.
– Лично я с тобой ни всерьез, ни в шутку говорить не собираюсь, – ответил я.
– А ты, Головастик?
– Надоели вы мне оба! Ни одному вашему слову не хочу верить! Шатун, дурак, поверил – вон где оказался!
– Хорошо, а Другом, Поющим О Трех Стихиях, ты согласился бы стать?
– Нет, не согласился бы.
– Это ты раньше не соглашался, когда тебе не предлагали. А если на самом деле предложат?
– Да пошел ты…
– Ладно, с тобой пока все. Но запомни, мы сейчас не в подземной тюрьме болотников и не в каторжном рву. Мы на пятом ярусе Вершени, в двух шагах от Ставки! И мое слово здесь много значит.
– Значило!..
– Значит! – с ударением сказал Яган. – И твоя дальнейшая судьба будет зависеть от тебя самого. Ну и, конечно, от Порченого… Как себя поведете, так и заживете.
– Послушай, ты, наверное, любую бабу мог уговорить?
– Мог, если нужно было. И не только бабу. Но вас я не уговариваю. Я хочу, чтобы вы поняли очевидное. Ты можешь не говорить со мной, Порченый, но выслушать тебе меня все же придется. Главное, в чем вы меня обвиняете, это выдача Шатуна. Но если бы я смолчал, меня тут же казнили бы. Под горячую руку прикончили и кого-нибудь из вас. Всех оставшихся погнали бы в бой. Без оружия, в самую свалку. По-вашему, это был бы лучший выход? Так, Головастик?
– Не знаю. Отстань.
– А ты, Порченый?
Я продолжал молчать, однако слушал внимательно. Вся моя душа кипела от презрения к Ягану, но, надо признать, некоторая логика в его словах присутствовала.
– Молчишь, ну и молчи, – продолжал он. – Дальше. С чего вы взяли, что Шатуну грозит опасность? Конечно, его будут допрашивать. Спросят: какими путями болотники проникают на Вершень? Каковы их ближайшие планы? Есть ли у них здесь помощники? И многое другое. Шатун, понятно, ничего не скажет. Его, понятно, помучают немного. Не без этого. Да только Шатуну к этому не привыкать. В худшем случае ему сломают пару ребер и маленько подпортят шкуру. Но это, повторяю, в худшем случае. Без особого распоряжения из Ставки казнить его не посмеют. Об этом я позаботился.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
