внимание и на их украшения – разноцветные камушки-четки, бусы, кожаную бахрому. Все плетеные фенечки держались на человеческих волосах. На шее у одной девочки болталось ожерелье, явно собранное из костяшек пальцев.
Мардж посматривала на тощего мужчину, наблюдавшего за спаривающейся на полу пещеры парой, и увидела у него на шее серебряное распятие. Ни одного цивилизованного украшения она здесь не заметила. Женщины носили в волосах перья чаек и иглы морских ежей, а тела мужчин и мальчиков украшали узоры из угольной пыли, киновари и охры, золы – и, очевидно, сока каких-то ягод, загущенного при помощи жира.
И везде, словно вторая кожа, их сопровождал запах паленого сала и тухлятины. Им здесь все пропиталось – и сделанные из хвои лежанки, и снятая с трупов одежда, и даже сами каменные стены пещеры.
Однажды Мардж доводилось столкнуться с таким же запахом. Тогда они с Карлой, еще будучи девочками-подростками, поехали с родителями на машине во Флориду. По пути к друзьям семья решила остановиться в мотеле. Дорога к нему шла по кромке заболоченной равнины. Карла первой увидела грифов, скачущих неподалеку от обочины; она же настояла на том, чтобы родители остановили машину. Те, конечно же, уперлись – мол, на что там смотреть, да и зачем на такое смотреть. Но Карла уже тогда привыкла получать свое любой ценой. Оказалось, грифы рвали клювами труп сбитой собаки. Мардж удивила всех, пожелав пойти вместе с сестрой и посмотреть поближе. Родители взяли с них слово не подходить слишком близко – хотя они не смогли бы уйти далеко от машины, даже если бы захотели.
Даже на удалении в несколько ярдов трупный запах ощущался густым, плотным. В воздухе чуялась совершенно невыносимая вонь – как будто кровь на телах грифов год за годом подсыхала слоями, вызревая в этакую ауру тлена и распада. Каким-то образом Мардж инстинктивно знала, что именно птицы, а не их добыча, источают отвратительный запах и что они носят его на себе всю жизнь. И именно вонь, а не крошечные инопланетные глазки грифов, достаточно мерзкие сами по себе, заставила сестер вернуться назад, в автомобиль с кондиционером. Это был безошибочно узнаваемый запах пожирателей мертвечины, миазм самой смерти.
И теперь, внутри клетки, подвешенной над полом пещеры, она снова почувствовала тот самый запах. Она не назвала бы этих людей людьми, отказывалась думать о них в таком ключе. Они были именно тем, чем пахли, – падальщиками. Они намеревались приготовить из нее ужасную еду. Точно так они поступили с Карлой. Именно так они и планировали поступить с этим странным, грустным мальчиком, распростертым на дне клетки.
Мардж прикоснулась к нему, легонько встряхнула – и не получила никакой реакции. Казалось, он в худшем положении, чем Лора. Дети уже даже не пытались расшевелить его тычками своих палок. Она задавалась вопросом, как долго он уже находится здесь и какие дикие, ужасные картины доводилось видеть этим несчастным, зеленовато-голубым глазам. Наблюдал ли он, как они кромсали остальных пленников? Она почти не сомневалась в том, что да. Так что на его помощь или содействие Лоры рассчитывать не приходилось. Один только Ник оставался – Ник, махнувший ей рукой с безопасной крыши дома. Ник пойдет за ней, непременно. Он спасет ее… если, конечно, сюда дойдет живым и невредимым. Если тот тип в красной рубахе, поставленный на караул, не доберется до него раньше.
Стоило брать в расчет и такую возможность, что помощь не подоспеет, увы. Но как ей быть тогда? «Пожалуйста, – подумала она, – пусть он пробьется». Ее пальцы сдавили прутья клетки до белизны в костяшках. Худой мужчина смотрел на нее со своего места у стенки. Пара на полу закончила друг с другом. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они примутся за нее и Лору?
«Сколько у меня времени, сколько времени?..»
Ответ на ее вопрос явил свое уродливое лицо очень быстро.
4:12
Ник распластался на животе за песчаной дюной и ждал. Он услышал позади себя рев текущей воды, когда прилив разлился по каналу. Он раздвинул высокую траву стволом 44-го калибра. Среди кустов, сорняков и мусора он был всего лишь тенью. Раны на груди и ногах чесались от песка, хотя гнев, снедавший его, был направлен не на раны, а на самого себя. Он упустил их след!
Ник ожидал увидеть чей-нибудь дом, а совсем не этот длинный пустой участок песка и камней. Теперь оставалось только одно: ждать здесь, где тропа через лес ведет к пляжу, и надеяться, что человек позади него не замедлит прекратить свои поиски. Когда мужчина пройдет мимо, Ник сразу последует за ним… если, конечно, путь, каким он сюда добрался, – единственный. Он проклял себя за наивную уверенность в том, что напасть на след – пара пустяков, за то, что медленно спускался с крыши. Его небольшой избыток осторожности, возможно, уже стоил Мардж и Лоре жизни.
Ник пытался избавиться от чувства горечи и разочарования, от нервирующих тревог. Ему сейчас требовалось спокойствие. Спокойствие и настороженность. Волнения гасили в нем решимость, затуманивали чувства. Если успокоиться и затаиться, он, может, услышит их голоса или увидит какой-то проблеск света. Тогда вообще не придется ждать появления Краснорубашечника. И все же ожидание томило, угнетало Ника, поскольку все его естество рвалось в новую схватку. «Засранец, – снова и снова проклинал он себя, – и как ты умудрился упустить их из виду? Вот уж чего ТОЧНО делать не стоило».
Страх за Мардж и Лору нахлынул на него с новой силой.
Но сейчас ему придется подождать – и, возможно, есть хороший способ сделать это. Он медленно перевернулся и спокойно лег на спину, изумленный появившимся перед ним огромным куполом звезд. Прекрасная ночь, а он этого даже не заметил. Глубина и ясность ночного неба, подобного этому, никогда не переставали впечатлять его, и даже сейчас, в худшую ночь в его жизни, в глубине души на короткое мгновение шевельнулось чувство безмятежного спокойствия, граничащего с полнейшим безволием. Такое бывало с ним не раз, когда он обращал взгляд наверх, в темный космос. Бездна небес нашла в нем краткий отзвук – но тот быстро стих.
«Отличная ночь для всяких ужасов», – подумал он и откинул голову назад, чтобы снова увидеть дорогу. Теперь Ник чувствовал себя немного лучше. Его сердцебиение и дыхание сделались размеренными. Тропа предстала перед ним в перевернутом виде, но общий обзор заметно расширился – достиг, по сути, максимума. Оставалось только поправить очки – и все, полный ажур. Сдвинув голову всего на
