– Есть охотник за десять франков, – снова заявил оценщик.
– Двенадцать франков! – послышался голос женщины, которую я не могла разглядеть.
– Тринадцать франков, – перебил человек, бывший, вероятно, мелким почтовым чиновником или служащим в министерстве.
– Четырнадцать.
– Четырнадцать, сударыни; это стоит гораздо больше.
– Семнадцать…
– Девятнадцать!
– Двадцать…
– Двадцать франков! Стучу… Никто не дает больше?
– Двадцать один!
Это было печально. Двадцать один франк! Я вся вскипела от негодования. Я погрузилась в размышления, из которых меня вывел удар молотка. Я была присуждена. Кому? Этого я не знала. Меня отодвинули в сторону. Старая дама подошла ко мне; она меня очень внимательно осмотрела; без сомнения, она была в восторге от своего приобретения. Спустя десять минут меня вынесли на руках к повозке, и я еще слышала на ходу, как за двенадцать франков был продан маленький стул проститутке из Монмартра. Для какого дела его теперь предназначат? Около часа понадобилось для того, чтобы пробраться до своего нового жилища. Мы проехали большую часть Парижа; я в первый раз увидела Сену и вспомнила об этих «восхищенных берегах», о которых говорит, я не знаю точно, какая, поэтесса. Я прочитала на плакате: «Бульвар Сен-Мишель». Мы поехали по бульвару Сен-Мишель. Наконец, повозка остановилась на улице Гей-Люссака. Дом был из самых старых на этой улице. Комиссионер взвалил меня на спину и понес во второй этаж по тесной и темной лестнице. Там меня поставили в спальне.
Какая ужасная атмосфера! Пахло чем-то затхлым – лекарствами и еще другими вещами, которые не имеют привилегии восхищать обоняние.
Я всегда как бы предчувствовала, что окончу свои дни у какого-нибудь старика, и мои предчувствия не обманули меня. Боже! Я попала к восьмидесятилетнему господину, глухому, постоянно беспокоящему свою жену, которая день и ночь молила Бога, чтобы он избавил ее от бесполезного супруга.
Она сама вычистила меня щеткой, между тем как горничная зашила разорванную материю; удар молотка заставил отскочить мое последнее колесико, которое меня делало хромой. Немного времени спустя как бы для того, чтобы посмотреть, какую картину мы представим – старик и я – он лег на меня. Почти тотчас же я ощутила, что меня залили кипятком, который проник в мою обивку, полился вдоль рессор и совершенно покрыл меня сверху. Старая свинья – простите за выражение – забыл совершенно про учтивость и вежливость.
На что мне оставалось надеяться? В такой обстановке, когда вещь страдает от всевозможных оскорблений, остается только преклонить колена перед суровой судьбой.
Я и так была надушена комнатным воздухом. Увы! Бедная я! Мне предстояло пропитаться еще лучшим запахом. Не удовлетворяясь тем, что он меня снабжал своей отвратительной мочой, старый хрен постоянно удостаивал меня самой отвратительной… помадой. Так что, после стольких дорогих незабвенных лет, проведенных у моего любимого хозяина, хотя он расстался со мной без всякой жалости, не сказав ни единого доброго слова, где я испытывала почти ежедневно тончайшие сладострастные чувства, я должна теперь ежедневно принимать на себя несчастную развалину с развинченными нервами.
Вот это апофеоз!
Я не хочу продолжать своего дневника. Я чувствую, что нечего будет больше сказать. Жизнь моя кончена. Она началась в царстве солнца, а кончается так позорно.
Какой запах! Какой запах!
Напрасно я стараюсь вспомнить прежнее веселье; напрасно я повторяю имена прелестных женщин, которые боролись на мне со своими страстными чувствами. О, Жанна, блондинка, с прелестными золотистыми волосами! О, Берта, брюнетка, твое лицо и линии тела напоминали ту прелестную Лиану, которую безумно любил мой хозяин! А ты, Марта, такая любительница лакомств и поцелуев! И ты также, Андре, чудная и изящная «дам д’амур»! Жанна, Жанна, все Жанны, Мери, Марии, Маноны, Клотильды, Матильды… и ты, Луизетта, и ты, Маргарита, и все вы – из провинции, из всех городов Европы и Америки, веселые, свежие, разбитные женщины, покинувшие своих несносных мужей, распутные, удовлетворяющие до пресыщения свои сладострастные чувства, очаровательные кокотки, женщины полусвета…
О! я вас умоляю, вернитесь все, как видения, принесите какое-либо утешение несчастной кушетке! Я была предназначена служить вашим прихотям; я не спала ночей напролет, записывая ваши похождения, вы у меня в долгу. Дайте же мне возможность вновь зажить прежними мечтами. Я обращаюсь к вам, как к последней надежде на спасение. Если вас больше не будет со мной, я не выживу!
О, бедная! Мой хрыч заставил меня принять третью по счету ванну!
Горничная это заметила.
– Старая свинья! – воскликнула она. – Кроме как пить, он обо всем забывает!
Она в это время натирала паркет.
Здесь натирают паркет; но никогда не сменяют старику белья. Как это грустно, состариться таким образом!
Говорила ли я, что горничная грубая замарашка? Прежде всего, она некрасива; она дурно провела свою молодость.
Сегодня, после полудня, пришел к нам племянник моих новых хозяев, служащий в одном большом магазине. Тетки его не было дома; она по воскресеньям ходит к вечерне.
Ожидая ее, он стал заигрывать с горничной, так как не мог же он разговаривать со своим дядей, который не только не говорил, но и не понимал ничего. Та ничего не имела против, наоборот, она была очень довольна. Я не уверена, произошло ли то, чего они хотели, потому что они ушли в столовую или, может быть, в гостиную, а оттуда я уже ничего не могла слышать.
Мой старик в это время утешался вполне.
…Прошло девять дней; ничего нового. Моя жизнь, как и жизнь всех окружающих, протекает вяло и однообразно. Я не в силах больше так жить. Я задушусь. Я, сказав последнее прости, наложу на себя руки. Я сделаю сверток из всех листов бумаги, которые я исписала чернилами, и пусть, кому заблагорассудится, возьмет их. Так моряк, чувствуя, что корабль идет ко дну, бросает в море бутылку.
Прощайте, маленькие девочки, так страстно льнущие к мальчикам; среди вас я провела такие счастливые годы; прощай, узкий и темный двор – царство тишины и тайн; прощай, бедная мебель; не знаю, куда тебя судьба забросила, а, может быть, ты, как и я, в этот момент стонешь и сожалеешь о прошлом; прощайте, прелестные женщины, девицы, полудевы, услаждавшие песнями мой слух и заполнявшие мою тоску такими чудными звуками; прощайте, сударыни; прощай, прелестная дама с карими глазами, которую я любила от всей души; прощай, милашка Андре; тебе мой хозяин уделял много сокровищ своей души и кое-что еще; прощай, дорогая Ивонна, ставшая законной супругой моего хозяина; не делай его рогоносцем, он тебе доверяет, и к тому же бесполезно обманывать такого супруга, как он; прошай, мой любимый хозяин, которого могучее туловище, покрытое волосами, приближало к доисторическим людям, к первым потомкам медведя или обезьяны, обладателям мускулистых солидных рук; его уста так много дали и в таком обилии приняли поцелуи; его нервная сила была так поразительна; и я убеждена, что он мог удовлетворить всех женщин мира и даже негритянок! Прощай, прощай славная, прелестная жизнь, пышно расцветавшая, и этот тернистый путь, по которому, обнявшись, проходило столько влюбленных пар; прощайте, вздохи, ласки, крики восторга, возгласы, мольбы… Еще!.. Еще!.. Еще!.. Прощай, маленький стул, мой соперник и соучастник; прощай, большая кровать, к которой я ревновала, ты единственная непроданная, ты, может быть, и поныне служишь прихотям моего дорогого хозяина и обожаемой им Ивонны; прощай, старое тяжелое мещанское кресло; прощай, неудобный пуф; прощай, перо; прощай, чернильница; прощай, бумага, я могла бы записать еще много интересных эпизодов, если бы не этот злосчастный случай…
