и обаятельного, как Эндрю Стоун. Там я не чувствовала привычного удушья отчаяния, которое прежде толкало меня к лезвию.
Но здесь я в ловушке. Я так далека от свободы, что мне даже хочется рассмеяться вслух. Моя мечта была раздавлена на полу кровавой свадьбы. И каждую секунду, каждый час, каждый день я снова и снова получаю напоминание о том мрачном мире, в котором теперь живу, — мире, что убил мою маму.
И вот теперь мои бедра словно горят от напряжения, а выплеснуть это наружу мне нечем.
С нарастающей паникой я дергаю дверцы шкафов. Тяжелая керамика, стальные кастрюли… Ни фарфоровых тарелок, ни стеклянной посуды. Одни замки. Какого черта?
Я перевожу взгляд на застекленные шкафы вдоль стен, где хранится праздничный хрусталь.
И там замки.
Как же я не заметила их, когда Виола показывала мне дом?
Я быстро выхожу из кухни и направляюсь в гостиную. На стенах и полках нет рам с острыми углами, нет хрупких цветочных горшков и безделушек. Я срываю дверцы с очередных шкафов и тумбочек, но не нахожу ничего, что могла бы использовать. Дом вычищен от подвала до спальни. Все острое убрано и заперто на замки.
Я опускаюсь на пол в гостиной, и отчаяние вдавливает меня в роскошный индийский ковер. Я была уверена, что больше не способна плакать, но слезы текут свободно. У меня отняли последнюю крупицу свободы. Можно считать, что замок висит на каждой двери в этом доме. И, вероятно, так оно и есть, но большая часть меня не хочет в этом убеждаться.
— Приказ синьора.
Мягкий голос Виолы у двери заставляет меня вздрогнуть, но ее слова становятся еще одним кирпичом в стене, которую я воздвигаю вокруг себя.
— Это не мой дом, — шепчу я сквозь губы, мокрые от слез. — Я не хочу здесь быть.
Она неслышно пересекает комнату и опускается рядом со мной на ковер.
— Я знаю, как это тяжело, — тихо говорит она. — Я почти ничего о тебе не знаю. Все, что мне известно, — это то, что мне велели делать. Я могу лишь догадываться о причинах. — Она делает глубокий вдох. — Но прошу, знай: ничто не стоит того, чтобы лишать себя жизни.
Я моргаю, удивленно глядя на нее.
— Я не собиралась лишать себя жизни, — хмурюсь я.
Ее глаза прищуриваются, потом губы размыкаются, и она кивает, понимая.
— Ах вот оно что. Тебе нужны лезвия для другого.
Мне хочется умолять ее дать мне ключ. Только один раз. Просто чтобы протянуть в этом переходе к новой жизни и справиться с ужасом перед тем, что мой новый муж раскроет мою разрушительную тайну. Но гордость не дает. Пусть хоть ее остатки останутся со мной.
— Надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, но, должно быть, у вас была какая-то жизнь до встречи с Андреасом, если приезд сюда так расстраивает вас.
Я издаю горький смешок.
— Нет, у меня была жизнь. А здесь ее не будет.
— Но ведь у вас будет Андреас… — начинает она, но тут же видит горечь в моем взгляде. — Я думала, что это любовный союз, а не просто договоренность.
Мои глаза округляются.
— Если он сказал вам именно это, и вы поверили, то вы гораздо наивнее, чем думаете.
Ее лоб морщится.
— Он не говорил мне этого прямо. Но с тех пор, как он впервые съездил в Хэмптон, он стал другим человеком. Прости, я… я думала, что его чувства были взаимны.
Я отодвигаю удивление от ее слов в глубину сознания.
— Ты ведь только что подумала, что я собиралась покончить с собой, — напоминаю я.
Она качает головой и слегка пожимает плечами.
— Я решила, что, возможно, свадьба твоей сестры всколыхнула болезненные воспоминания и тебе снова больно.
В ней есть что-то теплое и материнское. Мне кажется, я могла бы ей довериться, но в то же время во мне есть странное нежелание предавать Андреаса, рассказывая Виоле о его фальшивой личности, той, которой он подцепил меня, как рыбу на крючок. Может быть, она знает, а может, и нет. Какая разница?
— Он мне нравился, — признаюсь я честно. — Но… он предал мое доверие.
Она осторожно берет мои руки.
— Больше ничего не говори. Он спросит меня, о чем ты говорила, и я не стану лгать синьору Кориони.
— Я просто подумала, что ты заслуживаешь объяснения. Ведь именно тебе приходится сталкиваться с моими реакциями на все эти перемены.
Она мягко улыбается, но больше ничего не отвечает.
— Для него это не будет новостью. Он прекрасно знает, что сделал. И он недооценил меня. Я не привыкла к тому, чтобы меня использовали, и я так просто этого не прощу. Если вообще прощу.
Она сжимает мою руку, затем отпускает и поднимается на ноги.
— Я понимаю.
Я провожаю ее взглядом, пока она идет к двери. Она оборачивается и со вздохом говорит:
— Как бы то ни было, я рада, что ты здесь. Мне действительно не хватало женской компании. Дай этому время, синьора. Я знаю синьора Кориони много лет и могу сказать, что он совсем не из тех мужчин, в которых легко влюбиться. Но я вижу тебя, и я вижу его. И я знаю, когда ты влюбишься, это будет настоящая, всепоглощающая любовь.
Она оставляет свои слова висеть в воздухе, затем поворачивается и уходит, оставляя меня стирать слезы и задаваться вопросом, смогу ли я когда-нибудь простить своего мужа, не говоря уже о том, чтобы полюбить его.
Глава 23
Андреас
Эрроу в ярости.
— Говорю тебе, Андреас. Этот ублюдок никак не хочет сдохнуть.
Я разворачиваюсь и пересекаю комнату обратно.
— Мы его достанем, — мой голос звучит спокойно, но под этой маской во мне клокочет ярость. Бывшая правая рука моего отца до сих пор держится на плаву, продолжая управлять своей бандой в Южном Бостоне из тени. Неважно, сколько бы мы ни валили его людей, на их месте постоянно появляются новые солдаты. Мы должны были взять этот район еще несколько дней назад, но все тянется, и мое терпение на исходе.
— И что думаешь? Уйдем в подполье?
Я качаю головой.
— Наживка. Мы вытащим его наружу.
— Продолжай.
Я остановился и посмотрел в окно. Мы были в квартире Эрроу, откуда открывался вид на город, который я успел полюбить. Я приехал сюда, чтобы выследить того самого человека, который сейчас скрывается как крыса. Я нашел его пять лет назад и с тех пор собрал собственную
