губами и втягивает его в рот, в то время как его пальцы описывают круги вокруг моего входа.
— О, Боже, — выдыхаю я.
Я то теряю сознание, то возвращаюсь, и каждый раз меня пронзает осознание звуков моего беспокойного, хриплого дыхания. Он доводит меня до безумного исступления, но у меня нет сил стыдиться.
Грудь кажется тяжелой и набухшей, пока он не осыпает ее поцелуями, а мои бедра начинают сами двигаться, ища его пальцы на клиторе. Он дразнит меня, уделяя ему внимание лишь короткими прикосновениями, прежде чем снова вернуться к ласкам моего входа.
С моих губ срывается стон.
— Пожалуйста…
Его рот отрывается от моего соска с влажным звуком, и он смотрит на меня.
Мне уже все равно. Долгие мучительные ласки довели меня до края безумия, и теперь я не думаю о том, что ненавижу этого мужчину, его мягкие, искусные пальцы и коварный язык. Я просто хочу кончить.
— Пожалуйста, — шепчу я снова.
Его пальцы скользят по моим складкам, а я хватаюсь за простыни сжатыми кулаками.
Из горла вырывается звук, который я даже не узнаю.
Наконец он склоняется, снова захватывает сосок губами и яростно втягивает его в рот. Его пальцы находят скользкий клитор и начинают обводить его кругами, все сильнее и настойчивее. Кровь приливает к самому центру, и я отрываюсь от постели с беззвучным криком.
У меня кружится голова от пережитого. Я чувствую, как Андреас поднимается на колени и произносит что-то вслух, но осознаю, что именно он делает, слишком поздно.
Его слова эхом доносятся до меня, будто сквозь вату:
— Я хочу видеть тебя.
Свет вспыхивает слишком ярко, и все плывет перед глазами. Когда его лицо наконец проясняется, кровь в жилах застывает. Все то, что еще мгновение назад горело во мне, превращается в лед.
Его рот приоткрыт, а на лбу вздулись вены. Я даже не поняла, как в каком-то забытьи позволила ему стянуть мои шорты ниже бедер. Теперь его взгляд вонзается в мои бедра.
Время замирает. Дыхание прерывается.
И когда он поднимает глаза, они остры, как осколки стекла, а за этой остротой бушует пламя.
Он говорит не так много, как большинство мужчин, не наслаждается звуком собственного голоса, как прочие самовлюбленные эго, но когда все же произносит слова, они кристально ясные и режут, как осколки.
И эти слова наполнены такой яростью, что она почти ломает мои кости.
— Кто сделал это с тобой?
Меня пронзает замешательство.
— Что?
Его зубы скрипят.
— Кто. Сделал. Это. С. Тобой.
Страх растекается по венам. Он выглядит так, будто готов кого-то убить, и это совсем не та реакция, которую я ожидала.
— Никто, — шепчу я.
— Лжешь, — бросает он.
Я хмурюсь. Как, черт возьми, он может этого не знать?
Его рычание заставляет холод пробежать по груди.
— Кто?
Мои губы шевелятся, но звука почти нет.
— Я, — шепчу я.
Он моргает, и голос опускается до смертельного шепота:
— Что?
— Я, — повторяю я. — Я сделала это сама.
Его веки опускаются, брови хмурятся, и он качает головой, словно ослышался. Когда он снова открывает глаза, в них мелькает чувство, которое я не могу прочитать.
— Ты сделала это?
Мои губы дрожат.
— Да.
Он откидывается назад еще дальше и проводит рукой по лицу.
— Зачем?
— Я… — мой взгляд мечется по комнате в поисках ответа. — Я не знаю, почему я это делаю.
Его глаза сужаются. Он не верит.
Меня охватывает паника.
— Это убирает боль.
Его губы кривятся, и взгляд вновь скользит по моим бедрам. Он медленно качает головой, и в этом движении чувствуется разочарование. Потом он пронзает меня острыми, как лезвия, черными глазами.
— Чем ты это делала? Бритвой?
Я отшатываюсь. Ощущение такое, будто кто-то прошелся по самой хрупкой части моей души в грязных ботинках с шипами. Я никогда не чувствовала себя более обнаженной, более беспомощной и более униженной.
Он осторожно касается самого свежего пореза кончиком пальца, и это пробуждает во мне неожиданную искру жажды, уходящую глубоко в кожу. Он понимает, что это не давняя привычка, этот надрез был сделан всего лишь вчера. Он снова качает головой, теперь уже с печалью, и я не могу этого вынести. Я не могу больше видеть это выражение на его лице: сожаление, разочарование, горечь.
Я поднимаюсь, прижимаю колени к груди и зарываюсь лицом в них.
— Прошу тебя, оставь меня одну, — бормочу я.
Я надеюсь каждой клеткой сердца, что он исполнит мою просьбу. До этого момента он был чутким. Пусть же хватит ему заботы, чтобы оставить меня одну и дать время справиться с этим.
— Пожалуйста, — прошу я, не в силах поднять на него взгляд.
Проходит вечность, и наконец кровать приподнимается, освобожденная от его тяжести. Сквозь оглушительный звон в ушах я слышу, как закрывается дверь.
И тогда льются слезы.
Глава 21
Андреас
Я встаю с кровати и смотрю на свою жену, свернувшуюся в позе младенца, ее оргазм все еще живет в кончиках моих пальцев.
В груди клубится и сталкивается целая буря чувств. Я хочу защитить ее, прижать к себе, исцелить. Но во мне есть и другая часть, которая жаждет закричать на нее, наказать ее за то, что она сотворила с этой безупречной кожей.
И все же среди этого вихря я ясно различаю одно чувство. Вину.
Она не сделала этого с собой. Это сделал я.
Эти шрамы еще свежие. Свежие-появились-в-течение-последнего-месяца.
Я выхожу из комнаты, а жестокая правда обрушивается на меня, словно пушечные ядра. Я опускаюсь на диван и закрываю лицо руками. Я чудовищно недооценил, насколько сильно все это повлияет на нее. Я даже не остановился, чтобы по-настоящему задуматься о том, что она чувствовала все эти недели.
Она любила свою работу, а я отнял ее у нее.
Она ценила свободу, а я вырвал ее, как больной орган.
Она жила ради своих сестер, а я собрался увезти ее за многие мили от них.
Я надеялся, что она научится любить меня, но она даже не умеет любить саму себя.
Я качаю головой, пытаясь вернуть себе хоть какое-то понимание. Сделка заключена, наша судьба решена, и дороги назад нет. Я возвращаюсь в Бостон, и я продолжу свою кампанию по уничтожению банд. И я забираю с собой жену.
Но я помогу ей. Я обязан это сделать.
Я обязан ей всем.
У меня уходит почти два часа на то, чтобы все устроить, главным образом потому, что сейчас два
